Кое-какие, не разобравшись, постановили, что в кинофильме Виталия Манского «Труба» выговор пойдет о буднях простых предназначающихся «Газпрома». Ничего подобного: газ, выступающий по трубопроводу «Уренгой-Помары-Ужгород», взаправду один-одинехонек из основных героев картины, однако судьбины тех, кто его промышляет, Манского не волнуют. Он вкупе с газом совершает странствие по России и ближнему зарубежью, доходя в итоге до Германии; и картина разбивается на бездна кратких новелл о простых потребителях уренгойских сокровищ.
Вот дед из Уренгоя не может разобраться, будто управиться с мобильным телефоном. Вот ханты отмечают Девай оленевода. Вот на Урале идет свадьба — и старушечьи десницы после банкета опрятно соскребают с тарелок в полиэтиленовый пакетик недоеденную семгу. Вот батюшка, ездящий по полустанкам на красном вагончике, переоборудованном в передвижную храм, массово крестит деревенских.
Вот на могильник в безукоризненном заснеженном поле роют мерзлую землю, дабы похоронить бабу(гроб привозят на грузовике, какой тащит за собой трактор), а вот в доме культуры диковатый бабий самодеятельный ансамбль исполняет песни про красу пустотелее. Вот ветеринар, по локоть засунув нагую десницу ланке в одно пункт, испытывает, стельная она или «снова обманывает». Вот — виды городков, выглядящие настолько, словно в них третьеводни закончилась Третья мировая. Вот — Украина; ветераны войны, шамкая, рассуждают о Горбачеве: разбил великую сторону, а сам возвестил себе в Доминиканской республике дворец в триста горниц.
Тем временем перед ветеранами зажигают Бессмертный жар, какой не зажигали уже давненько: чтоб разгорелось пламя, доводится подключить к Бессмертному огню газовый баллон. Наконец — благополучная чешская дом, жительствующая в безукоризненной квартирке; луковица этой семьи сквозь девай двигает в крематорий, где на великолепном российском газе сжигает мертвецов, безразлично следя сквозь окошечко, будто тают в пламени черепа. И новеллы эти перемежаются кадрами газовых вентилей и труб, какие выглядят будто детали космического корабля «Энтерпрайз» из «Ветх Трека».
По мысли автора, собственно на длиннющую газовую трубу, словно на шампур, нанизываются истории людей из неодинаковых местностей, каких, кроме этой трубы, ничего не объединяет.
Поначалу будто, что Манский снимает картина о разбитой, летально маломочной России, несмотря на свои колоссальные природные изобилия обернувшуюся в этакую «Нигерию в снегу»(оборот основателя Google Сергея Брина)— и про ее антипод, ясную безукоризненную Европу. «Давай безусловно, тут геена, а там эдем — вот и тяни разговор», будто заливался в свое времена Чиж.
Однако чем отдаленнее, тем яснее, что второе смысл слова «труба» — топорно болтая, «кранты» — глядит отнюдь не всего к России. У Манского вышел безупречной, волшебной красы картина о том, что все мы все загнемся. Завораживающие длинные планы, ледяная ирония, воздушное презрение к человечьей глупости и готовности покоряться любой, самой адовой судьбине… Таковое кино могла бы освободить Снежная королева.
Впрочем, будто у ее крохотного пленника не получалось уложить из льдинок слово «вечность», настолько и у Манского не получается. Все минет, и печаль, и отрада. Бытие, в сути, жрать страдание, а отрада жрать отнесенное страдание. Мы состаримся и станем забавно-безобразными, а впоследствии наши тела растворятся, будто снег, в жаре газовой печи. И у нас на могилках будут стоять прекрасные, словно черные кристаллы, крестики.
Манский наверняка вовсе не этого эффекта алкал добиться, однако уж что вымахало, то вымахало.
* * *
Картина Таисии Игуменцевой «Отдать концы», несмотря на звание, куда оптимистичнее. Во всяком случае, по эстетике он велико напоминает кукольный мультфильм.
В вымышленной деревне — больно маломочной, однако безотносительно безоблачной — жительствуют несколько человек. Примерно, рафинированная краля, какая после смерти благоверного боязно мается и жительствует тем, что демонстрирует другим его боготворимые кинофильмы(коллекцию DVD она хранит будто зеницу ока).
В вымышленной деревне — больно маломочной, однако безотносительно безоблачной — жительствуют несколько человек
Фото: кадр из фильма
Или две супружеские четы, в каких — настолько уж вышло — всякий благоверный боготворит бабу иного, причем двусторонне. Или бабка, какая прежде исследовала марксизм-ленинизм, а ныне бабахнулась в религию. Или дедка, у какого основная амуры в жизни — ланка по кличке Конфета. И вот вся эта бражка в ходе просмотро телевизора выведает, что завтра в итоге выброса на Солнце погибнет 90 процентов народонаселения Земли, и президент в эти нелегкие минуты желает всем терпения и любви дружок к дружку. Амба света решают отметить застольем на разинутом духе.
Талантливая 24-летняя Игуменцева, в былом году отмеченная за короткометражку «Путь на…» на Каннском кинофестивале, умеет мазать виньетки. Она придумывает прелестные шутки, расставляет там и сям, будто по полочкам, симпатичные детали… и на том девало стопорится: беспробудного, внятного сценария у нее дудки. Фантасмагорический мир, какой она придумывает, спрашивает гораздо более скрупулезного осмысления и объяснения; сейчас это девичья игрушка. Из нее, может, и вышла бы милая короткометражка, однако в 101-минутной версии это утилитарны никуда не подходит.
* * *
У Игуменцевой в половине кинофильма начинается натуральный потоп — и утилитарны залпом после показа потоп возник в Сочи. Полночи не прекращался штормовой ливень, огромные волны с перехлестом забросали набережную галькой и камнями. Это, верно, самый ледяной «Кинотавр» в истории: температура на улице была близ 22 градусов, вода в море — ледяная, погода словно в Амстердаме — менялась всякие 20 минут, с «солнце» на «пасмурно», с «пасмурно» на «очень пасмурно», отдаленнее — неодинаковой степени интенсивности дожди.
Дилетанты купаться и загорать маялись; с иной сторонки, свежая романтическая погода как-то неожиданно переменила российскую столицу шлепанцев и пляжного роздыха. По ночам, когда вывески на зданиях мутно сияли из-за струй дождя, будто, что в Сочи безмятежно можно снимать аккурат нео-нуар — и он уже за счет атмосферы будет поважнее, чем показанный на открытии вымученный «Уик-энд» Станислава Говорухина.