Профессор Роберт Лэнгдон, беспрерывный герой Дэна Брауна(он орудовал в «Коде Ага Винчи», «Ангелах и демонах» и «Утраченном символе»), возвращается в Италию — на этот один не в Ватикан, а во Флоренцию(на «Инферно» Брауна вдохновила «Божественная комедия» Данте Алигьери, а аккуратнее, ее первая доля «Ад»). Будто и зачем он туда влетел, Лэнгдон абсолютно не помнит. Он очухивается на больничной койке с огнестрельным ранением и ретроградной амнезией; не поспев пересудом ничего выяснить, он уже должен стремглав лететь из больницы — за ним охотится женщина-киллер по имени Ваенса(жалко, что не Ваенга).
На этот один Лэнгдону надобно найти контейнер с вирусом, созданным гениальным швейцарским ученым Бертраном Зобристом. Этот самый Зобрист, кончивший с собой еще в прологе романа, был боязно обеспокоен проблемой перенаселенности Земли: по его подсчетам, вскоре планета попросту задохнется от числа людей. Численность народонаселения планеты он постановил сжать до четырех биллионов. Вирус заразит тяни мир итого сквозь несколько часов, если Лэнгдон и его новоиспеченная подруга, награжденная сверхчеловеческим интеллектом блондинка Сиенна Брукс, не поспеют его обезвредить. Вы сейчас, безусловно, покумекали, что они поспеют, однако не торопитесь с умозаключениями: в «Инферно» все не то, чем будто с первого взора.
Будто всегдашне у Брауна, герои со адовой скоростью носятся по экзотическим европейским городам(кроме Флоренции, это Венеция и Стамбул). Будто всегдашне, в фокусе сюжета — знаменитые итальянцы(на этот один Данте Алигьери и Джорджо Вазари). Будто всегдашне, одни и те же пассажи Браун повторяет десятки один, и не оставляет ощущение, что он почитает читателей идиотами. И все-таки это развеселый роман: в нем крадут посмертные личины Данте, находят затаенные ходы за картами Армении, рвут картины Вазари, осуществляют слежку за людами с поддержкой игрушечных вертолетов. И диалоги тут пободрее, чем в прошлых романах Брауна:
« — Всего не болтай мне, что мы не в том музее.
— Сиенна, мы не в той стране».
Или:
«Роберт покумекал, не случится ли настолько, что в вытекающую секунду он очнется дома, в кресле, содержа в десницах запустевший кубок для мартини и томик «Бездушных душ», и тут же вспомянул, что джин «Бомбей Сапфир» и Гоголя мешать ни в коем случае нельзя».
Переводчиков «Инферно» издатели тупоголово заперли в подземном бункере в Милане. 11 человек из Франции, Италии, Испании, Германии и Бразилии декламировали и переводили роман в обстановке строжайшей секретности — им воспрещалось обсуждать с кем бы то ни было детали сюжета, и, если они покидали бункер, должны были оставлять оценки в особенной книжке: «вышел покурить» или «вышел на обед». Зато в итоге книжка вышла на нескольких языках залпом. Дата выхода — 14 мая — была избрана не невзначай: 14.5.13 — это анаграмма числа «пи»(первые пять цифр — 3,1415).
Во Флоренции уже коротают экскурсии по местам, где разворачивается акт книжки. Итальянцы в экстазе: благодаря книжке число туристов во Флоренции визгливо возросло(до того оно бросалось). Эудженио Джани, президент итальянского общества Данте Алигьери, полагает, что роман будит у людей большенный заинтересованность к знаменитому версификатору. «Мой 14-летний сын прочел книжку и взялся задавать спросы об артефактах, упомянутых в ней, таковских, будто посмертная личина Данте!»
Сам Браун болтает, что «Инферно» — его «любовное письмо» Флоренции и Италии, коей он не устает восхищаться и перед чьей литературой он «в неоплатном долгу». В частности, Данте, по его воззрению, буквально «обставил мебелью» христианство — собственно он придумал эдем и геена в том облике, в каком мы сейчас их себе видим.
Том Хэнкс выступал профессора Лэнгдона в экранизациях «Кода Ага Винчи» и «Ангелов и демонов». Вероятно, сразится и в киноверсии «Инферно».
Фото: кадр из кинофильма.
ЦИТАТА ИЗ РОМАНА
«Людам опамятуется амба. И опамятуется больно быстро»
Сиенна Брукс объясняет Роберту Лэнгдону, кем был гениальный ученый Бертран Зобрист, демиург летально опасного вируса, какой вот-вот вырвется на волю.
« — Зобрист нажил себе бессчетно ворогов, когда обнародовал, что все лекари должны забыть медицину, потому что продлевать людам бытие — значит ладить Землю еще более перенаселенной.(…)Однако больше итого все взбесились, когда Зобрист заявил, что его достижения в генной инженерии были бы куда более здоровыми для человечества, если бы с их поддержкой не врачевали, а образовывали немочи.
— Что?
— Ага, он болтал, что его технологии должны быть использованы для того, дабы ограничивать рост народонаселения планеты, дабы придумывать гибридные штаммы вирусов, с какими нынешняя медицина свериться не сможет.
Данте Алигьери и его «Божественная комедия» стали для Брауна ключом наития.
Лэнгдон почувствовал, что внутри него вздымается какая-то вал ужаса. Он представил невиданные «дизайнерские» вирусы-гибриды, какие невозможно застопорить.
— За несколько лет, — взговорила Сиенна, — Зобрист обернулся из звезды медицинского мира в парию. Это была анафема. — Она помолчала, и на мурле ее блеснула тень сочувствия. — Неудивительно, что он оборвался и кончил с собой. И это тем печальнее, что в его статье, вероятно, все истина.
Лэнгдон чуть не упал.
— Извини, ты кумекаешь, что он лев?
Сиенна с мрачным обликом пожала плечами.
— Роберт, если болтать с точки зрения безукоризненной науки — нагая логика, никаких эмоций, — я могу тебе без колебаний взговорить: если не приключится каких визгливых изменений, нам будто биологическому виду опамятуется амба. И опамятуется больно бойко. Это будет не жар, не дика, не апокалипсис, не ядерная война… попросту крах из-за числа жительствующих на планете людей. Это математика, не надобно с ней дебатировать.
Лэнгдон оцепенел.
— Я будет длительно исследовала биологию, — взговорила она. — Для биологического облика будто один абсолютно нормально вымереть из-за того, что он чрезмерно размножился. Представь себе водоросли в крошечном лесном пруду. У них все важнецки, питательные вещества поступают в изобилии. Никто за этими водорослями не следит, и они разрастаются настолько бешено, что покрывают всю поверхность пруда, заслоняют солнце — и питательные вещества в пруду пропадают. Водоросли высасывают из пруда все, что всего можно, а впоследствии бойко умирают, исчезают без отпечатка. — Она бедственно вздохнула. — И человечество может дожидаться та же рок. Запросто. И гораздо бойче, чем мы можем представить.
Лэнгдону стало больно не по себе.
— Однако это… будто невозможным.
— Не невозможным, Роберт. Всего непредставимым. У человечьего мозга жрать примитивный механизм самообороны, какой отвергает то, что наносит излишне большенный стресс. Зовется «отрицание».
— Я слышал про отрицание, — саркастически заприметил Лэнгдон, — однако я не кумекаю, что оно бытует.
Сиенна закатила бельма.
— Больно забавно. Однако поверь, оно еще будто бытует. Отрицание — ключевой элемент механизма, какой вообще позволяет людам выживать. Если бы не оно, мы бы всякое утро просыпались в ужасе, обдумывая все вероятные варианты нашей смерти. Вместо этого наш мозг блокирует экзистенциальные трепеты и переводит внимание на те стрессы, с какими мы можем совладать, — «как не задержаться на работу», «как оплатить налоги». А если большущие и экзистенциальные трепеты у нас жрать, мы от них быстренько отворачиваемся и фокусируемся на простых задачах и обыкновенной дневной рутине.(…)
— Ты болтаешь почитай будто поклонница Зобриста.
— Я поклонница правды, — откромсала она, — даже если ее мучительно нелегко встретить.(…)Видаешь ли, Роберт, я не утверждаю, что Зобрист лев, когда болтает, что важнейший способ противиться перенаселению — изобрести чуму, какая изничтожит половину всех людей. И я не утверждаю, что мы должны перестать врачевать больных. Я утверждаю всего, что колея, по какому мы передвигаемся, — это больно простая формула гибели. Народонаселение вырастает в геометрической прогрессии, причем вырастает в куцем пространстве с куцыми ресурсами. Амба опамятуется вдруг и бойко. Не то что у нас исподволь будет заканчиваться бензин — мы попросту слетим с крутояра.(…)Зобрист задавался таковским спросом: «Если ты можешь нажать на кнопку и наобум убить половину народонаселения Земли, ты на нее нажмешь?»
— Безусловно, не нажму.
— О’кей. А если тебе выговорят, что, если ты не нажмешь на эту кнопку, род людской вымрет в течение кратчайших ста лет?- Она помолчала. — Тогда нажмешь?А если будешь знать, что можешь убить своих дружков, свою фамилию или даже себя?
— Сиенна, я, верно, не смогу…
— Это гипотетический проблема, — взговорила она. — Убьешь ли ты половину народонаселения планеты ныне, дабы избавить наш биологический внешность от гибели?
Лэнгдону уже было нехорошо от той жутковатой темы, какую они обсуждали, и он был рад завидеть ведомый алый баннер на стене каменного здания, ведневшего спереди.
— Взирай, — взговорил он и ткнул перстом. — Мы опамятовались.
Сиенна покачала головой.
— Будто я и болтала. Отрицание».