Она не вручала интервью, стеснялась. О ней было бессчетно публикаций, статей, рецензий в прессе и ей посвящали круглые главы в книжках о музыке и монографиях крупнейших оперных театров. Однако, единое интервью она дала лишь музыковеду Татьяне Черкавской несколько месяцев назад для журнала «Музыка и время». Ее фото поставили на обложку номера. Будто повествует Татьяна, встреча беспрерывно переносилась, Галина Васильевна беспрерывно повторяла: «Давай о чем мне повествовать, ничего интересного». Может, оттого от беседы невозможно откачнуться.
Напомню, вчера, 13 октября, Галина Васильевна на 86-м году ретировалась из жизни.
Галина Олейниченко: голос — это Божий дарование!
19 марта 2013 года в Шуваловском зале Российской академии музыки им. Гнесиных миновал созидательный вечер, отданный 85-летию Галины Васильевны Олейниченко — живой легенды оперной сцены, всенародной артистки РСФСР, ведущей солистки Большущего театра, ныне профессора кафедры сольного пения РАМ.
Прозвучали записи арий и романсов в ее исполнении. Складывалось ощущение, будто с всяким новоиспеченным созданием вкруг меняется пространство и возникает новоиспеченная героиня. Таковое «смысловое» пение и таковое проникновение в норовы круглой галерки персонажей создали зримое наличие сцены, и всякий звучащий образ превращался в видаемую реальность.
Среди гостей повечера была Алла Ивановна Друзьева, она внимала Галину Васильевну на протяжении всей ее карьеры в Большущем театре и рассказала о своих впечатлениях: «Я большущая ее поклонница. Голос Галины Васильевны век мне напоминал колышущуюся на ветру, на фоне бирюзового неба, ветку белокипенной акации — ароматической, сквозистой, с вешней нежностью и похотливостью, и с воздушной горчинкой… Великий голос, с каким и соотнести никого невозможно: мягкий, будто дыхание ветра, дыхание дави самой, и возвышенные ноты — воплощение идеальной чистоты, будто давя открывается… Попросту эталонное звучание!Давай, где еще таковое можно услышать?Всего у Галины Васильевны, у этого гиганта сцены. Ага, гиганта, а будто ее еще можно наименовать?Я безоблачна, что всю бытие, с молодых лет хожу в Большенный арена и вот таковских людей владела честь слышать».
С веткой белокипенной акации… А ведь не было знаменито безоблачной свидетельнице живого звучания голоса, что основные события малолетства и юности, какие нашли всю дальнейшую бытие Галины Олейниченко, приключились в Одессе, городе белокипенной акации. И гроздья ароматические в кружеве изнеженной зелени по сей девай остаются самыми милыми ее сердцу цветами. Она повествует об Одессе, словно сознается городу в любви, — взволнованно и вдохновенно, настолько, будто выжила там не пятнадцать лет, а всю свою бытие. И солнечная Одесса, ее малая колыбель держит собственный свет в душе певицы до сих пор.
Юбилей «нашей Галочки» — будто залпом и навек нарекли одесситы Олейниченко после ее дебюта в 1952 году в Одесском театре оперы и балета — Одесса отметила спектаклем «Травиата» 23 февраля 2013 года, в девай рождения уникального лирико-колоратурного сопрано.
Галина Олейниченко влетела в этот город в 10 лет, вдогон за старшей сестрой. В те годы комиссия из педагогов школы Столярского ездила по проселочным стезям на телегах в дальние засела в розысках музыкальных талантов. И в селе Граденицы они избрали старшую сестру Галины Надю Олейниченко для обучения. Надя стала заниматься игре на арфе, и Гале настолько показался этот царственный инструмент, что она последовала образцу сестры…
— Будто возникло ваше обучение игре на арфе?
— У меня, безусловно, не было такового инструмента, и между ученицами распределили времена дел. Заниматься я всякий девай ходила пехом на будет дальнее дистанция по улице, у коей в неодинаковое времена было три звания — Воровского, Малиновского или Малой Арнаутской, — до Сабанеева моста на Екатерининской площади, какая владеет конфигурацию треугольника. Собственно там был мой музыкальный лицей, абсолютно возле с ныне бытующим морским вокзалом.
— Вы повествуете об Одессе настолько, что возникает впечатление совместной прогулки…
— Одесса мой любимейший город. Хоть я и жительствовала в нем крохотнее, чем в иных местах, однако у меня таковое впечатление, что я проложила там всю бытие. В Москве я уже 60 лет, однако абсолютно не ощущаю себя настолько, будто в Одессе, там потрясающее ощущение воли, будто, что крылья вырастают, там живая атмосфера жизни и общения. Меня век попросту до слез трогают записки об Одессе. Я обожаю этот город и до сих пор мысленно с блаженством прогуливаюсь по его улицам. Всякий дом, всякий внешность все знакомо и столь мне вблизи, столь все мое кровное… А эти потрясающие прямые улицы Одессы!По ним хотелось не ходить, а летать. Я ходила в теплое летнее времена босиком, видите?( заливается). Не потому, что мне настолько хотелось, а потому, что не в чем было выступать.
— Времена вашего обучения совпало с бранью. Она каким-то образом коснулась вас?
— Одесса — необычный и ликующий город. Однако во времена военной оккупации в духе висели надсада и опасность, люд были в сером и бедственном расположении. Было голодно, и из дома загнали все, что было вероятно, дабы прокормить четверых ребятенков. Как-то один наша дом сконцентрировалась вкруг банки с тушенкой, гроши на нее собирали длительно. А когда отворили, то под пластом жира завидели песок. Тогда же на базарах можно было выменять или взять немецкие долгие, будто сапоги, плотные шерстяные носки — больно важнецкие. И мама каким-то образом сумела их завести, я таскала их с башмаками зимой. Как-то меня застопорил немецкий патруль — они ходили по несколько человек, испытывали распорядок, какой был введен. Завидели на мне эти носки, завели в подворотню и вынудили их освободить, видаемо, постановили забрать свое барахло. Безусловно, это был большой стресс, и мерзло было. И я больно важнецки помню, что, несмотря на все это удар, меня волновало задержка на задание. Об этом, будто мне виделось, я болела даже вяще, чем за эти носки, видите?Опамятовалась в лицей и рыдала.
Немцы тогда подарили Одессу Румынии, и, соответственно, там стояли румынские войска. Всегдашне в оккупированных городах театры уничтожали залпом. А в Одессе арена с восхитительной акустикой и чудесной архитектурой сохранили, и он вкалывал для завоевателей, — истина, до тех пор, доколе не возникло их отступление. При отступлении арена заминировали, и великое счастье, что его избавили наши войска!Мы занимались, как это было вероятно, и во времена оккупации я дробно ходила в Одесский оперный арена, потому что в лицее нам вручали дармовые пропуска на галерку. И я этот арена полюбила с первого дня и внимала тяни репертуар. Ездили гастролеры из Румынии, Германии и заливались, в основном, на румынском языке. Собственно тогда я впервинку услышала «Травиату» в исполнении румынской певицы Анны Хубик, она была великолепной актрисой. Впечатления, какие бросила сама опера и партия Виолетты, были столь большими, что я нюнила, сидя в зале. Это откровение сцены, какое я вкусила в ранней юности, стало для меня тем импульсом, благодаря какому я горячо взалкала быть певицей, даже еще не зная — а жрать ли у меня голос?
Бессчетно лет спустя я заливалась «Травиату» в Румынии и, кроме Бухареста, постановка выступал еще в Клуже, втором по величине городе стороны. Оперный арена Клужа — безотносительная снимок одесского, всего в миниатюре. И вдруг ко мне опамятовалась певица, со словами благодарности за исполнение. Это была Анна Хубик, уже на пенсии. Я рассказала ей, какую роль она сразилась в моей жизни. И для меня и для нее эта встреча стала мощной встряской, откровением, будто будто былое вернулось, мы обе были в абсолютном потрясении. Мы тогда подарили дружок дружку свои фотографии. Она великолепно выглядела, на карточках это видать.
А в 40-е годы, во времена оккупации Одессы, Анна заливалась с достопримечательным тенором Николаем Дидученко, какой повторял все ведущие теноровые арии по три раза — на русском, румынском и итальянском языках.
Настолько вот, когда я опамятовалась в арена, то заливалась «Риголетто» с Николаем Николаевичем и никак не могла поверить, что таковое вообще могло случиться!Он стал великолепным моим партнером и во времена первого исполнения «Травиаты» в Одессе.
— Знаменито, что вы триумфально закончили обучение в Одесской консерватории и ваше имя завеяно на мраморную Доску почета возле с именами Ойстраха, Гилельса, Зака…
— Всю бытие я признательна своему боготворимому педагогу — Наталье Аркадьевне Урбан, у коей я занималась в Музыкальном училище и в Консерватории и с коей совместно сделала бессчетно партий. Признательна, что она вела меня в соответствии с моей натурой… Насчет триумфальности…(оскаляется)мне вспоминается эпизод с выпускного экзамена. Собрались все, кто уже слышал меня в оперном театре в партии Джильды. И зал был столь переполнен, что с первого этажа прилетели предупредить, что на потолке показывают трещины. Люд не алкали расходиться, и комиссия доложила, что испытание переносится, и все должны покинуть зал. Тогда мне ждало безотлагательно отбыть на фестиваль-конкурс в Бухарест, и я спела испытание поздно ввечеру. А люд все равновелико не развелись, выканючивали отворить окна и внимали на улице.
— Всесоюзные и Интернациональные конкурсы тогда были редкостью, и всякий из них превращался в огромное событие. Победители залпом становились знамениты и популярны.. На Московский конкурс тогда приехало 170 человек, а в Тулузе состязались 220 участников. И вы стали первой из Советского Альянса, кто одолел на певческом Интернациональном конкурсе.
— Из Киевского театра я отбыла на конкурс в Москву, будучи не абсолютно крепкой. И у меня пропал голос. Абсолютно. И, вместо того дабы готовиться, я вырвана была безмолствовать. Однако, слава Господу, буквально накануне конкурса голос восстановился, и я одолела.
А в Тулузе была таковая практика, что все участники заливались за ширмой, и комиссия не осведомила, какой голос кому относится.
После получения Гран-при в Тулузе, я кумекаю, что самой внушительной наградой этой победы было приглашение записать пластинки за рубежом и проложить гастроли по Франции.
Что мне залпом же и запретили сотрудники советского посольства. Взговорили, что все-все транспортники Франции собираются бастовать, и оттого я должна безотлагательно улететь возвратно. Это было дико. Тогда мне позволили всего выступить по телевидению с оркестром. Был выходной девай, бухгалтерия была захлопнута. В это же времена на дружком канале выступал Ветел Монтан, и он взговорил: «Я Галине отдам собственный гонорар, а после вы мне выплатите ее деньги». Настолько все и случилось. И мне надобно было безотлагательно потратить все эти гроши, потому что по закону я не могла привезти валюту в Россию. Это была самая взаправдашняя эпопея!500 тысяч франков потратить за два дня было больно нелегко. Настолько что я ладила?Покупала большенный чемодан, закатывалась в большенный лавка и набрасывала в чемодан все, что мне хотелось, взимала таксомотор и отвозила в гостиницу. Впоследствии вновь покупала чемодан и выступала в иной лавка — доколе не потратила все гроши. Помню, привезла полчемодана французских духов, каких мне хватило на бессчетно лет даровать и употреблять самой. Оттого французские духи со мной по жизни с 57 года.
— После этого конкурса возникла ваша труд в Большущем театре. Какие самые яркие впечатления остались от того времени?Они связаны с премьерами, или рядовые спектакли тоже бросили собственный доглядывать?
— Для меня всякий постановка был событием, самосильно от того, была ли это премьера или очередной постановка. Я воспринимала это будто послание свыше и глядела к ждущему спектаклю будто к божественному гостинцу. Ездила больно безвременно в арена: за три — три с половиной часа, потому что не могла усидеть дома, и блаженствовала этой тишью в театре. Сидела за гримерным столиком и век гримировалась сама. Боготворила внимать, будто возникали сценические звуки: вначале — безмолвие, никого, впоследствии вдруг где-то некто начинал разыгрываться, отдаленнее слышался стук молотков — становили декорации. Всякий постановка был для меня будто сказка — приходишь в арена и окунаешься в сказку, в коей все оживает, разумеете?И ты сходишь в абсолютно дружком расположении на сцену к публике, охота все, что в тебе жрать, максимально передать, все донести. Хоть и не век получалось, верно. Помню, когда я подходила к кулисам, дабы выйти на сцену к публике, у меня сердце барабанило настолько, что я слышала его стук попросту плотски, не то что внутренне, а плотски, будто будто сердце гвоздит в тамбур. Необычно велико это чувствовалось в «Травиате», ага и во всех иных спектаклях тоже. Однако при первых шагах на сцене все пролегало, и отдаленнее я была в образе, в пространстве сцены. Я обожала спектакли и все, что было с ними связано. Когда ездила на репетиции или когда нас подвозили на машине к театру на спектакли, я будто будто бы на новоиспеченную планету вступала. Это немыслимо, однако для меня арена промелькнул будто метеор в космосе, и в этом космосе я норовила запомнить всякое миг. А после спектакля первое, что я ладила, вернувшись домой, разбирала цветы, становила их в вазы и расставляла по своим местам. Потихоньку приходила в себя, ужинать не хотелось, и дробно до утра не могла уснуть. А после длительно дрыхала, если не было репетиций на вытекающий девай. Всякий приход в арена был для меня счастьем и отрадой, это я унесу с собой навек, потому что немыслимо запамятовать таковские ощущения. Невозможно наименовать хоть одно выступление, на какое я выступала попросту потому, что настолько надобно. Век будто на праздник.
— Можно взговорить, что это была страсть к опере?
— Может быть. К опере и вообще к пению. Однако самая большущая страсть, безусловно, была к «Травиате». Это самая боготворимая партия, самое выглядывающее для меня вещица. Если бы Верди не написал «Травиату», я вряд ли бы стала певицей. Еще ведь в самом начале покумекала: «Один-одинехонек один спеть Виолетту — и можно умирать…». Эти ощущения меня ввек не покинут. Ощущение пения, ощущение выхода на сцену, подготовка творений с концертмейстером. Все вкупе взятое — это бытие, какую нелегко, не будучи вокалистом, себе представить.
— Эти ощущения вы ощущали всего в оперном театре?
— Я обожала заливаться, где бы то ни было: на заводах, на фабриках, в колхозах. Вспоминаю, будто в захолустный деревне мы приехали с группой артистов из Одессы вручать концерт, а в селе никого дудки — все на полях, в коровниках вкалывают. Мы обождали, и люд подтянулись. Привезли тогда программу классических творений, какие должны были исполнять не под оркестр, безусловно, а под баян или аккордеон. Я заливалась и видала, будто беспроглядные изнеможенные рыла стали преображаться, показывал свет в буркалах. Наши дорогие слушатели-труженики будто роняли с себя всю тяжесть жизни. Хлопали, и когда концерт закончился, алкали, дабы мы исполнили что-нибудь еще. А у нас с собой не было иных нот и переложений для баяна. Тогда они попросили повторить тяни концерт еще один!И мы это сделали. Для меня вся публика была избранной, и я вылезала на сцену ей предназначаться. Это было самым основным для меня. Причем, не попросту выйти спеть, а непременно показаться, спеть настолько, дабы затронуло всех.
— Верно, вы в всякой фразе влеклись передать состояние героини, открыть ее эмоцию?
— Безусловно, и мне больно поддержал в этой работе Владимир Михайлович Гориккер, какой был тогда моим мужиком. Он приехал в Одессу из Москвы и стал режиссером Одесского, Киевского оперных театров, а затем кинорежиссером и поставил бессчетно фильмов-опер. Причем снимал не сценические постановки, а образовывал полноценные художественные оперные кинофильмы. Заливались солисты Большущего театра, а выступали драматические артисты, какие оптимально подходили по образу для всякой роли. В его кинофильмах «Царская невеста», «Иоланта», «Севиль» я озвучивала основные партии. Героиню Дильбер я записала на русском и азербайджанском языках. Огромное численность людей приобщились к оперному жанру и полюбили его. Собственно Владимир Михайлович и подвигнул меня к таковому пониманию исполнения, взговорив, что без резона — дудки резона вылезать на сцену(заливается). То жрать без заполненного содержанием звучания не стоит вылезать на сцену вообще, это никому не надобно.
— Занимательно, а Владимир Михайлович с вами беспрерывно вкалывал или в большей степени вы вкалывали сама с концертмейстерами?
— Он случался на всяком спектакле, выступлении, и мы беспременно обсуждали и разбирали мое исполнение. Когда я ладила программы, и приходил концертмейстер — а мне посчастливилось вкалывать с достопримечательными концертмейстерами, — то натурально, он тоже присутствовал. Необычно когда мы готовились к конкурсам в Бухаресте, Москве и Тулузе. В вокал он не ввязывался, однако помогал вкалывать над смысловым наполнением всякой фразы и над сценическим образом. Это было бесценно. И сейчас вспоминается, будто в Одессе мы начинали вкалывать над партиями Джильды и Волховы в его спектаклях, и над иными спектаклями, в каких я была занята — Анто-нида из «Ивана Сусанина », Виолетта из «Травиаты». После всеобщих репетиций, он еще добавочно разбирал со мной безотносительно всякую фразу, всякую сцену. Там были певицы с большущим стажем, и они нехотя выступали на репетиции с молодым режиссером. А я с блаженством внимала его замечания обо всех нюансах, и мне открывалось понимание глубины и качества исполнения. Людмилу из «Руслана и Людмилы» Глинки мы ладили с ним в его постановке уже в Киевском оперном театре.
— Будто вы кумекаете, это повлияло на ваши блещущие победы на всех конкурсах и на таковскую стремительную, можно взговорить, феерическую карьеру?
— Безусловно!Ведь я народилась в деревне, жительствовала в Одессе, это специфический город, будто вам знаменито, оттого надобно было развиваться, дабы выйти на возвышенный степень. В консерватории сценическому мастерству не уделяли внимания, занимались всего вокалом. Оттого я больно рада, что еще до завершения консерватории влетела в арена, в постановку «Риголетто» к Владимиру Михайловичу. И актерское мастерство осваивала под его руководством бессчетно лет, что отпечаталось на моем творчестве.
— В Одессе впервинку возник прецедент, когда премьеру «Риголетто» Гориккера с вашим участием заливался иной состав молодых артистов, а не маститые певцы первого состава. И успех был подобный, что его помнит вся Одесса!А вот премьеру «Травиаты» вам не дали спеть, однако зачем?
— Тогда для меня это виделось трагедией — я настолько длительно выступала к моей боготворимой Виолетте, и нашу встречусь отодвинули напрасно. Премьеру «Травиаты» тогда заливалась многоопытная Зинаида Ивановна Садовская, до моего прихода в Одесский арена она была ведущей колоратурой, ей было 56 лет. И тут взялась я, студентка, безусловно, ей было больно и бедственно. Сейчас я разумею, что самая большущая трагедия для певца — это года, в связи с каким ждет покинуть арена. Уходить из театра — это все равновелико, что погребать больно домашнего человека. Это колоссальная утрата!Алкая переходишь в иную ипостась, преподаешь и выступаешь вяще в концертах, однако арена — это что-то божественное!Сама я встретила решение ретироваться из театра будет безвременно. Мои героини, в соответствии с голосом, абсолютно юные. И алкая я еще бессчетно лет вела концертную деятельность, с театром постановила откланяться, дабы мне вдогонку не болтали: «Когда же она смотается?»
— А что бы вы взговорили и пожелали нынешним певцам?
— Нынешним певцам, будто и своим студентам, я желаю вдохновенного труда, без него ничего не выйдет. И дабы не дрожали корпеть, потому что это безоблачный труд. Я почитаю, что и я капля корпела. Было бессчетно предложений записываться, выступать на радио, однако виделось, зачем это?- мне вполне довольно театра. Ввек не влеклась как-то выделиться, где-то пиарить себя, ага?- настолько это ныне зовется?Эта палестины у меня абсолютно отсутствовала. А сейчас разумею, что должна была ездить по всему миру, и приглашения были, однако бессчетно один доводилось отнекиваться по диким причинам. Оттого я почитаю, что надобно вяще корпеть, доколе ты в могуществе. Надобно публике доставлять блаженство и отрада и самой также получать счастье от этого, вот настолько.
А еще основное — дрожать здоровье. Безусловно, голос век в тренаже, он разгорячен, оттого надобно быть больно бережливым после выступления, остынуть в тепле, не бежать на ветр, на мороз. Я, примерно, когда ездила в Ленинград, — а я больно боготворила там заливаться, — век после концерта бойко переодевалась, а временами даже в концертном платье садилась в поезд, надобно было бежать в Москву. Вздыхатели, дружки, все на вокзал ездили, провожали и доводилось болтать на перроне. И, будто правило, я ездила из Ленинграда застуженная. Всякий один я зарекалась, что уже не буду настолько ладить, однако не могла устоять, потому что знаете, таковое возбуждение после концерта, после спектакля, давай будто будешь безмолствовать?Оттого после Ленинграда на вытекающий девай горловик выдавал бюллетень — порядок: молчание безотносительное, все!
А еще пожелаю молодым певцам — не экономить, а отзываться всю свою энергию в зал, и тогда она стократно к тебе возвращается аплодисментами. Публика век ощущает, когда к ней сходишь максимально заполненной вожделением все ей передать. Помню, будто знаменитый пианист Яков Флиер вылезал на сцену с подобный энергией, что зал занял аплодисментами еще до того, будто он начинал выступать. Разумеете, у него была какая-то взрывная энергия!И я это внутреннее состояние разумела и таковским же образом вылезала на сцену заливаться. Амуры публики — это великий дарование!Впопад, вспомянулся какой-то вздыхатель он век случался на концертах в Большущем зале Консерватории и приносил не букет, а всякий один становил передо мной вазу с цветами на сцену. Все это я и сейчас видаю перед собой. В всеобщем, жрать что вспомянуть.
— Я знаю, что вы были любимицей длиннейшего руководства стороны и Москвы бессчетно лет.
— Не столько я, скорее, мой голос. Ага, была знакома и с Хрущевым, и с Брежневым. Помню, был подобный Гришин, и с Косыгиным я была в избирательной комиссии Моссовета, вручала ему мандат депутата — уже не помню чего. Все это было. Когда меня звали на все правительственные концерты, то непременно выканючивали спеть «Соловья» Алябьева. Я уже не могла слышать этого «Соловья». Хотелось заливаться и иные созданья, однако век и непременно — подавай им «Соловья»!
— Алкаю взговорить, что заливаться настолько, будто заливались вы, вероятно, если всего человек обладает безукоризненной, абсолютной, незамутненной, неиспорченной разинутой душой. У историка одесского театра Валентина Максименко, какой всю бытие был вздыхателем вашего таланта и внимал вас с молодости, я прочла: «Ее кристально безукоризненный голос, нелицемерная вера в «предлагаемые обстоятельства», обаяние молодости пленили публику. Ее Виолетта была менее итого куртизанкой: внешний мир не коснулся сердца героини, абсолютного любви и благородства». Об этом же болтал и Александр Петрович Петров — жидкого мастерства певец и педагог вокала. Он со своей мамой слышал вас в 56-м году в Большущем театре в «Травиате», и мама его нюнила, и тяни зал нюнил во времена вашего исполнения. И он взговорил мне, что у вас был попросту ангельский голос.
— Благодарствую, это больно мило слышать. Однако знаете, я капля сделала в жизни. Многие почитают, что невозможно настолько болтать. Однако я могу настолько взговорить, внутренне, душой я это разумею. И, тем не менее, я почитаю себя безоблачным людом, потому что у меня был голос. Это Божий дарование.
Ее наименуют «звездой» в Англии, отметив, что «удивительно покорливый голос безукоризнен, сквозист, гибок. Неодинаковые по манеру вещи доставляли равновеликое удовольствие».
В Китае напишут: «Ее голос напоминает непрерывно бренчащий ручеек или звуки скрипки, на коей выступает большенный артист… Он звучит больно воздушно, натурально, без всяких усилий».
В Гоеции: «Олейниченко обладает феноменальным голосом. Она заливается в железном манере, с большущим ощущением, обладает безбрежной музыкальностью, мягкостью. Ее голос безукоризнен, восхитителен».
В Польше: «Выглядывающее мастерство и певческие качества, осмысленная до тончайших деталей актерская игра и великолепная сценическая внешность».
3 апреля 2013 года в Большущем театре в честь 85-летия Галины Васильевны Олейниченко минет постановка «Травиата», и она будет взирать и внимать его уже из Директорской ложи.
ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Победы Галины Олейниченко:
Интернациональный фестиваль молодежи и студентов в Бухаресте(Золотая медаль, 1953 год).
Всесоюзный конкурс вокалистов в Москве(Золотая медаль, 1956 год). Председатель жюри конкурса Валерия Барсова отметила, что голос Олейниченко — «бриллиант безукоризненной воды».
Интернациональный конкурс вокалистов в Тулузе(Золотая медаль и Гран-при, 1957 год). После успеха в Тулузе одна из парижских газет катала: «По могуществе и обаянию ее голос не уступает голосу выглядывающей итальянской певицы Амелиты Галли-Курчи».
Среди 30 ролей, спетых на сценах многих театров — Волхова, Снегурочка, Царевна-Лебедь, Марфа, Шемаханская царица, Сирин(«Садко», «Снегурочка», «Сказка о царе Салтане», «Царская невеста», «Золотой петушок», «Сказание о невидимом граде Китеже» Римского-Корсакова);
Антонида, Людмила(«Иван Сусанин», «Руслан и Людмила» Глинки);
Иоланта, Прилепа(«Иоланта», «Пиковая дама» Петра Чайковского);
Ксения, Эмма(«Борис Годунов», «Хованщина» Мусоргского);
Ольга, Актриса(«Повесть о взаправдашнем человеке», «Брань и мир» Прокофьева);
Зинка «Рок человека» Дзержинского);
Лена(«Октябрь» Мурадели);
Настя(«Дом Тараса» Кабалевского);
Весна(«Зима и Весна» Лысенко);
Дильбер(«Севиль» Амирова);
Виолетта, Джильда, Оскар(«Травиатта», «Риголетто», «Бал-маскарад» Верди);
Розина(«Севильский цирюльник» Россини);
Сюзанна, Барбарина(«Свадьба Фигаро» Моцарта);
Лакме(«Лакме» Делиба);
Каролка, Янек(«Ее падчерица» Яначека);
Титания(«Видение в летнюю ночь» Бриттена).
В репертуаре Галины Олейниченко близ 20 концертных программ, в какие входят арии из «Лючии ди Ламмермур» Гаэтано Доницетти, «Манон Леско» Жюля Массне, колоратурные арии Джоаккино Россини, Лео Делиба, более 300 романсов и песен.
Ее слышали в Австрии, Албании, Англии, Бельгии, Болгарии, Венгрии, Германии, Голландии, Греции, Италии, Китае, Монголии, Нидерландах, Польше, Румынии, Франции, Чехословакии, Югославии, Швейцарии… Ей посчастливилось получить интернациональное признание.
Партнеры Галины Олейниченко по сцене — С. Лемешев, В. Норейка, П. Лисициан, А. Эйзен, Т. Куузик, Г. Отс, Б. Гмыря, Д. Гнатюк, З. Калтон, Савченко, И. Петров, А. Иванов, Атлантов, Е. Нестеренко, Е. Кибкало, Н. Гяуров, З. Анджапаридзе, Н. Херля и др.
С 1980 года в течение 15 лет Галина Олейниченко преподавала в Государственном институте сценического искусства им. А. В. Луначарского на кафедре сольного пения(РАТИ). С 1994 года по взаправдашнее времена она преподает на кафедре сольного пения Российской академии музыки им. Гнесиных. Многие ее ученицы — победители международных конкурсов — вкалывают в ведущих труппах оперных театров нашей стороны и зарубежья.
Беседовала Татьяна Черкавская