Вся воля – философам!
Беспроглядная и теплая украинская ночь. В летнем кафе визави меня сидит мой древний дружок, «медийное лик России», корреспондент «Вести 24». У него уже взяли автографы все присутствующие – и официанты, и клиенты. Женя всего что вырвался из Славянска, где отбарабанил почитай три месяца. Ест алчно, выглядит ахово. Болтает: «лучше не спрашивай, будто выехал, ведомые ополченцы в Донецке с днем рождения поздравили». В нескольких километрах от нас бедственный пулемет выбрасывает тугую очередность на половину ленты. Женька ест будто не слышал. Для него это не брань. Однако люд в кафе гаснут, вслушиваются и начинают расходиться по домам.
В три часа ночи меня будит телефон, названивает один-одинехонек из советников премьер-министра ДНР и сердце бросается в пустоту – «начался штурм…». Однако в трубке развеселый голос:
— Вручай, просыпайся, падай долу, посмотришь на визит правительства. Мы у вас ныне ночуем!
В холле нашей полузаброшенной окраинной гостиницы жрать на что поглядеть. Почитай два десятка бедственно и со вкусом вооруженных людей, развито стоят в очередности к стойке портье. Другие кучкуются вкруг груд рюкзаков и автоматов, смех, шутки, веселье. Ведомый охранник спрашивает:
— Будто тебе наш кочевой цирк?
Без комментариев. Ручной пулемет стоит на сошках и выцеливает тупоголовым рыльцем зеркальные входные двери. Сергей, один-одинехонек из советников премьера, интеллигентный парень, истина, с тактической кобурой на стегне, выканючивает у портье чая. Однако гостиничный ресторан не вкалывает уже вяще месяца – дудки постояльцев, и в кратчайшее времена они не ожидаются. Кличу советника к себе в номер. Завариваю гигантскую железную кружку чая. Я взял ее в Славянске, в заключительные числа апреля, и продавщица осведомилась меня отчего-то: «Что, брань возникнет?». Сквозь десяток минут, у меня в номере половина правительства ДНР. Все курят. У этого возмущения на Юго-Восходе аромат табачного дыма. Курят все и всюду. Табачные киоски в фокусе Донецка уже зияют полупустыми витринами. Советник спрашивает меня:
— Еще чашка выищется?Сейчас премьер опамятуется.
И шутливо замечает, что сбылись грезы Аристотеля. ДНР – чуть ли не первое в мире держава, каким ворочает философ. У Александра Бородая философское образование. Я помню, присутствовал, невзначай, при «философском» обеде правительства. Аристотель был бы доволен таковским аскетизмом. Обед дополнял завтрак и был сведен с ужином. В почитанные секунды на бензозаправке были сметены все сухарики и чипсы. Ели на ходу, в машинах — некогда. И сейчас правительство длительно не рассиживалось – все дербалызнули по чашке чая и разбрелись по номерам – досыпать заключительные, уже предутренние часы.
Керчь на связи
Поутру я невзначай попадаю на какое-то техническое заседание. Пять мужиков в отглаженных рубахах, строители, обсуждают с зноем фундаментные блоки. Донецк строит баррикады, прикрывая свои машистые проспекты. Несколько один названивают мэру города. Он чуть ли не единый из сити-менеджеров, кто не затерял своей должности после всех событий. Болтают, больно важнецкий хозяйственник. И это видать по улицам. Мэр выканючивает сдвинуть баррикаду возле аэропорта – дабы могли идти троллейбусы. Баррикаду передвигают с поддержкой телефона. Визави строителей сидит один-одинехонек из командиров ополчения, боец с мурлом, будто вырубленным из гранита. Позывной «Керчь», он отвечает за оборонительные сооружения и выделяет рабочую могуществу в поддержка строителям – мародеров отловленных в многострадальном гипермаркете «Метро». Из ОГА сходим вкупе. Керчь отправляет свою охрану на базу – переодеваться. Предварительно, сделав пятерым парням попросту феерическую выволочку за внешний внешность. За изумительный ансамбль из шорт, маек, шлепок и автоматов. Закончив акт словесного геноцида, в каком лишь слова: «Вам, значит, горячо?» не подлежат цензуре, Керчь предложил мне прогуляться. Мы влачимся по прекраснейшей аллее, плотно усаженной розами высью по бюст, какими-то кактусами и абсолютно диковинными растениями. Керчь болтает мне, что вымахал тут, на этой аллее, и не кумекал ввек, что придется кухарить кровный город к войне. Демонстрирует стволом автомата на собственный бывший дом.
— Дойду до Львова, зачищу всю сволоту и вернусь сюда,- болтает Керчь.
Однако до Львова доколе больно вдалеке, мы болтаем об обстановке в городе. Подразделение моего собеседника занимается фильтрацией тех, кого застопорил батальон «Восток», какой сейчас сам и вкупе с безоружной милицией поддерживает распорядок в городе.
— Ты даже не видишь, сколько всякой сволоты вылезло в завершающий месяц. Величают себя «ополчением» и хапают, хапают. Машины отжимают, в магазины влезают, в квартиры. Киеву это на десницу. Жрать сомнения, что не вся милиция лояльна, а потому бездейственна.
— Бессчетно задерживаете?
— У меня в СБУ весь подвал задавлен, я отпускать не успеваю, — заливается Керчь, — сам завидишь. Вон, девушка-волонтер, попей с ней кофе, я тут бойко повстречаюсь с людами, и она нас отвезет на базу.
«Отдел добросердечных дел»
Алиса повествует мне, будто неделю назад, ее «фольксваген» гнали по городу три машины с вооруженными людами. Будто она вывернула, заблокировав двери, и летела куда-то рыдая.
— Я позвонила ополченцам, и знаете, что мне взговорили?Угнали?Найдем!Мы не ГАИ. И нашли. Я юрист по специальности, а ныне стала волонтером. Времена жрать. Работы сейчас не больно бессчетно. Сына к бабе из города выслала, вожу ребят будто таксист, помогаю, чем могу.
Показывает Керчь, и вдруг взимает Алису под десницу, я чуть отпускаю их вперед и любуюсь этой парой – хрупкая барышня в мини-юбке и боец. С них можно катать душераздирающий роман о любви на войне. Когда все закончится, не прежде.
Подъезжаем к базе. Доколе медлительно открываются бедственные ворота, я видаю у КПП сидящую на асфальте барышню с мурлом, вздувшимся от слез. Сидит на самом солнцепеке, туфли освободила, возле стоит бутылка с водой. «Горячая, наверное», — отчего-то кумекаю. На котелке у барышни черная траурная косынка. Мы въезжаем во двор, и эта картинка остается в памяти.
В бывшем здании СБУ, Керчь усаживает Алису на скамейку, и погружается в ватагу подчиненных. Я подслушиваю, ладя внешность, что занят телефоном: «В Макеевке здешние сообщают, что на первом этаже младенческого сада, забытого водворилась группа каких-то людей с оружием. Конфигурация черная, знаков несходства дудки. Кумекают, что Нац.гвардия». Керчь отсылает ополченцев испытывать информацию. Некто докладывает о рейде по аптекам. Дезоморфин или «крокодил» – здешнее бедствие, аптеки торгуют компонентами без рецепта, и сворачивать бизнес не алкают.
— Болтают, что киевский Минздрав им торговать не возбранял, — ноет какой-то паренек.
Керчь вмиг приходит в бешенство, и объясняет краткими и жестокими фразами, будто довести до аптекарей позицию ДНР по торговле наркотой. Еще одна группа уезжает на воспитательную работу с какой-то наркоточкой-притоном. Впоследствии с места снимается и Керчь, обещается скоро вернуться и поговорить со мной обстоятельно.
Логистика донецкого восстания
Меня отводят в дежурку набитую табачным дымом, садят под кондиционер и наливают кофе. Тут я проложу бессчетно часов, слившись с диваном, следя за логистикой и скрытыми механизмами донецкого возмущения. Мимо дивана нескончаемой чередой выступают люд. Мародеры и кандидаты на запись в ополчение, причем, вперемешку. Все одного возраста, однако неодинаковые внутри. С всяким беседуют два офицера. Нескладный кадыкастый парень с гривой волос приземляется в кресло:
— Ты разумеешь, что ты, галимое чмо?– болтает парню один-одинехонек из офицеров:
— Я бы осмыслил, если бы ты от голода бондить полез, я бы тебя сам напитал. Однако у тебя телефон стоит, будто два моих!
Кадыкастого, отловили ночью в зеленке, возле кинутого гипермаркета, с клетчатой «челночной» сумкой в десницах. В сумке у мародера была хлебопечка и какая-то мелкота, чуть ли не памперсы. Сработала растяжка-сигналка и посты отловили грабителя. Сейчас за ним в СБУ приехали родители. Однако отпускать его никто не собирается:
— У нас военное поза, за мародерство расстрел. Однако мы не звери. Будешь строить баррикады, до вытекающей пятницы, а там – посмотрим.
Еще двух мародеров, застопоренных десять дней назад, отпускают, отработали. Им выдают пакеты с индивидуальными штуками, по описи. Вдогон входит волонтер с вызывающими, вряд пробивающимися усишками. Голос ломкий. Приехал из Тореза поутру:
— Бить не умею, воинской специальности дудки.
— Не надобен, безвозбранен, сейчас тебя коротают на КПП – изрекает вердикт один-одинехонек из офицеров.
Спрашиваю, зачем не взяли парня?Сам приехал издале, сидел под штабом почитай десять часов…Мой собеседник вздыхает:
— Насмотрелся я на волонтеров. Вот эти нервические реакции, махания десницами – психика нестабильная. С гордостью заявил, что ничего не умеет. Диковинно, истина?Люд в таковских ситуациях врут, что водят танки, алкая им на внешность 15 лет. Сам не знает, чего алкает. Не нужны нам таковские. А вот «юных танкистов» мы взимаем.
Вытекающего ополченца, возмужалого мужика с круглым «букетом» воинских специальностей и специальностей принимают без тары-бары-раста-баров. Впоследствии в дежурке показывает ополченец и вываливает на стол круглую гору документов, ключи, бумажник, блокноты и придавливает все это добросердечно фотоаппаратом. Докладывает:
— Застопорили диковинного субъекта, объезжал блоки, снимал. Отловили всего на третьем. По документам глава какой-то скаутской школы из Тернополя. Зачем приехал вбить не может.
Мы взираем камеру, в ней фотографии Майдана. Бессчетно, полторы тысячи по счетчику, с декабря по апрель. Повествую ополченцам про свои «майданные» ощущения, будто с сочувствием отнесся по началу, и будто завидел, какой мрак полез из пропастей изнасилованной киевской площади. Ополченцы соглашаются. Болтают, что тоже были какие-то надежды. Однако, всего до первого вопля «кто не скачет». После этого будто прозрели, завидели суть и не обмишурились. К полуночи становится знаменито, что Керчь потерялся на каких-то блок-постах в далеких пригородах. Я прощаюсь. От кофе уже потряхивает неглуб/око, и дудки надежд, что започиваю до утра. На КПП спрашиваю у ополченца про барышню в трауре. Ее уже дудки, на асфальте стоит лишь полупустая бутылка минералки.
— Это Оксана, болтает мне боец, — ее тут все знают. Она сирота ныне. У нее мама загнулась, валяется уже неделю в морге. Могильник возле аэропорта, семейный участок, мама длительно умирала, выканючивала возле со своими похоронить. А ныне туда не проехать, никак. Мы ездили с ней два раза. А эти там сидят в лесопосадках, и палят по всему что передвигается. Белокипенный флаг, изумрудный – им все равновелико. Вот она приходит сюда, сидит. Все аховое у нее в жизни уже случилось. Дожидается важнецких новинок.