Тараканы лижут раны — этой фразой начинается иной российский картина в конкурсе ММКФ, новинка от Гай Германики под званием Ага и да. Это не ренессанс дадаизма, будто можно покумекать: на пресс-конференции напомнили, что мы жительствуем в эпоху постмодернизма. Однако отпечатки этого течения, получившего звание от хвоста священной ланки племени Кру, в кинофильме, бесспорно, жрать.
А настырнее итого влезает на интеллект роман, воспевший раннесоветские нравы 20-х годов былого века. Я владею в виду эстетические традиции Эллочки Людоедки Щукиной. Вообразим, что господь, развернувшись втемную, командировал ей дарование снимать и склеивать кинопленку — и она, с ее интеллектуальным, образовательным и развитым багажом, пошла во властители дум. О чем она будет снимать кинофильмы?О том, что знает. Безусловно, времена вносит свои изменения: уже не крррасота, хо-хо и парниша, а круто, гламур, зависнуть в космосе и гениально. Образцово этими словами ограничивался словарь пресс-конференции кинофильма Ага и да Валерии Германики. Я не фамильярничаю, сокращая: это в титрах ныне катают Германика без Гай. Верно, некто взговорил автору кинофильма, кто подобный был Гай Германик Калигула, и автор верно постановил, что это гадит имиджу. Нехай будет иной император — попросту Германик.
Мы, безусловно, жительствуем в эпоху тотального упрощения и абсолютного освобождения. Ощущения в кино гуще сведены до первичных инстинктов, а от предрассудков, прежде звавшихся приличиями, и прочего хлама мы освободились. Оттого Ага и да — в сути, вновь о Ромео с Джульеттой, однако нынешних. Для них амуры и секс — синонимы, оба термина означают возвратно-поступательный процесс, изученный автором кинофильма еще в дни практики на порностудии. Жрать в кинофильме и развеселая ватага дружков Ромео — ныне это тусовка перепившейся богемы: художник на художнике.
Архаичный язык Шекспира, каким излагались точки зрения, в новоиспеченной саге о бессмертных влюбленных стал языком мата, способного выражать всего эмоции — опять же простейшие. Однако мат раскрученный: тут и существительные, и беспробудные глаголы, и таковские наречия, что капля не покажется. Мысли(не путать с мюслями)в беседах выведены принципиально: мат не умеет их передавать. Передвигаются не мысли, а всего персонажи. Возятся, шуршат, перемещаются дружок по дружку, наносят и зализывают раны.
За что Ромео полюбил Джульетту, неважно — пароксизмы любви случаются вперемежку с пароксизмами блевоты: вдруг приспичило — и пошло. Взговорено же: веление инстинктов. Однако камера временами взмывает в поэтическую высь: Джульетта будет изнеженно трогать чело и нос возлюбленного, шептать ему первое в кинофильме членораздельное слово Люблю. Он, истина, не сможет откликнуться: он в отключке. Однако чувствуется: баба тоскует по чему-то таковому, чего не умеет сформулировать, и чего, вероятно, в координатах этого кинофильма не случается. Эта вдруг прорезавшаяся нежность и вынудила меня не к месту вспомянуть о шекспировских героях.
А если без Шекспира, то это история энергичной, велико затрепанной жизнью бабы(Агния Кузнецова), какая с большущим напором кадрит юного художника Антонина, в миру Раскалывай. Раскалывая владеет обыкновение выпивать горькую вперемежку с собственной мочой, какую промышляет напрямик на наших буркалах, и трахать все, что передвигается вблизи(беззаветная труд Александра Горчилина). Это приводит героиню к найденным разочарованиям, однако колин талант разливать по полу краску воздушно переходит ей, и в очередном припадке белокипенной горячки она образовывает линия живописных шедевров, какие воздушно торгует специалистам за бессчетно тыщ. Белокипенная кипяток в кинофильме сформулирована анимационными музыкальными клипами с ларс-фон-триеровскими волками из Антихриста и бледнолицей кралей, летящей по вселенной на манер булгаковской Маргариты.
Следя эти приключения духа, мы все времена помним, что героиня — учительница, и что в портфеле у нее школьные сочинения. Эта поражающая воображение деталь — вероятно, адская мщение Германики школе, откуда она, по ее рассказам, сбежала, потому что там спрашивали учицца(терминология кинофильма). Впрочем, настаивает создательница кинофильма, ее творения не владеют взаимоотношения к реальности и выражают всего ее внутренний мир.
Что ныне будет с этой картиной?О фестивальном жюри немотствую: о нем боязно покумекать. С одной сторонки, у режиссера жрать ощущение кадра и ритма, она даже умеет создать иллюзию старорежимной романтики. А когда героиню по волосам изнеженно отглаживает кровная мама — возникает и нежданная сентиментальность. А вот в колином виде мы декламируем амурное признание субъекта I love Germanika — и зал лопатится добросердечным разумеющим хохотом. Ага и на пресс-конференции одна журналистка экзальтированно благодарила Германику за ощущение воли, какое она подарила. Настолько что если таковские звезды зажигают, значит, это тоже кому-то надобно. Картина наверняка повезут в всевозможные Локарно будто лад расковавшейся новорусской культуры, Германику наверняка запорошат новоиспеченными предложениями кинокомпании и телеканалы: любой буза для них будто ложка бензина в догоревший огнище.
С иной сторонки, это радикальное кино отбрасывает нас в ретировавшиеся, виделось, времена идеологии Эллочки Щукиной, высмеянной почитай столетие назад. От этой куцей идеологии — абсолютная убежденность в художественной ценности любых выделений человечьего организма, от ночного бреда до извержений кишечника. В том, что косой быт фриков и жрать единая стоящая бытие, а все прочее — плесень. Что эти мычащие, бросающиеся из окон, влачащиеся зигзагом и засыпающие на тротуаре фигуры и жрать по-настоящему живые люд в мире невеселых ботаников. Все это бесхитростно, однако с вызовом доложила на пресс-конференции артистка Агния Кузнецова, тем самым исчерпав и содержание и резон кинофильма Ага и да.
Кипяток вкруг Германики удобопонятен: она научилась имитировать кое-какие знаки большого кино, и ее уверили, что она гениальна. Однако жрать вещи, какие сымитировать невозможно. В частности, тот самый внутренний мир, на какой она беспрерывно ссылается. Мир ее кинофильмов отнюдь не выказывает еще одну палестину жизни, будто полагают многие ее вздыхатели. Это итого лишь тот капельный мир, в каком изобрели пузырь уйди-уйди и с каким, виделось, поквитались все те же Ильф и Петров почитай столетие назад. Этот мир-пузырь прокалывается на первой же фразе кинофильма: Тараканы лижут раны. И сдувается. Отдаленнее неинтересно.