Владимир Маяковский: «Лучше застрелиться, чем общаться с дураками!»

Маяковский не то, чем будто; не то, чем пробовала его представить советская пропаганда; не то, чем пробовал представить себя он сам. Он был одним из меланхоличным, трепетным, лихорадочным и изнеженным версификатором, - утилитарны мужская версия Цветаевой. Он мог написать огромный сомнительный стихотворный текст(«Я алкаю, чтоб в дебатах прел Госплан, мне вручая задания на год», «Я алкаю, чтоб к штыку приравняли перо» и т.д.), а впоследствии приделать к нему невообразимый «райский хвостик» в четыре строки. Вдруг раздается раскат грома и видана молния, а впоследствии - шелест ливня, под какой можно всего вздрагивать и выть: «Я алкаю быть осмыслен кровный местностью, а не буду осмыслен — что ж, по кровный стороне мину палестиной, будто идет косоглазый дождь». Электричество, какое бежит по этим строкам и гвоздит читателю напрямик в бельма - самое ценное, что вообще бытует в литературе.

Маяковского многие идентифицируют с истуканом, стоящим на Триумфальной площади — а еще со стихами про Ленина и революцию. И вроде нелегко представить, каким молотком этого истукана разгромить — учитывая, что сам Маяковский, сверхчувствительный молодой человек, ужасно алкал себе видеться трибуном и пламенным революционером, какого после смерти покажут в камне. Однако когда ты про него декламируешь, истукан вдруг открывается, будто саркофаг, и оттуда вдруг сходит неладный, больно славный парень.

Жрать бездна деталей, какие никак не вяжутся с придуманным образом. Давай вот, примерно: он боязно дрожал заразы(потому что его батька укололся иголкой и загнулся от сепсиса, и Маяковский впоследствии жительствовать не мог без мыла и резиновых ванн, какие возил с собой — а это было не больно встречено, триумф гигиены в его времена еще не настало — и, будто почитают кое-какие, Чуковский собственно с него написал Мойдодыра). Он с подросткового возраста изводился с зубами — и изводиться было больно, и вставлять новоиспеченные в эпоху, когда не было современной анестезии, тоже(однако он ввернул). Он на протяжении пятнадцати лет с интеллекта сходил по Лиле Брик, какая его не боготворила(в частности, по причинам абсолютно интимного свойства: кто алкает, нехай прочтет безжалоcтную книжку шведского слависта Берндта Янгфельдта «Ставка — жизнь», там все их сексуальные взаимоотношения изображены в деталях, какие неохота тут воспроизводить). Однако вообще это была изумительная ситуация: пес до смерти влопалась в кошку. Маяковский, прямодушный, беспорочный, со стихами, какие порой похожи на бреши, сам величал себя «щен», а змеистая, гибкая, сложно обделанная Лиля величала его в ответ «щеник» и глядела к нему пренебрежительно. Самая ее знаменитая фраза за долгую-предолгую бытие - «Маяться Володе здорово, он помучается и напишет важнецкие стихи». Давай ага, в этом резоне она была его музой, страдания она ему обеспечивала в излишке. Он двукратно алкал из-за нее застрелиться, пульнул себе как-то в сердце, однако приключилась осечка.