МАТЕМАТИКА ВОЙНЫ
И многих моих одногодков в этот год постигло адово прозрение — будто бы мы ни пыжились пафосно, будто бы ни вязали охапками георгиевские ленточки, Великая Отечественная брань нашей ввек уже не станет. Однако жрать среди нас диковинные, особые люд. Собственно про них было взговорено чуть коряво на весть, однако кристально аккуратно по резону: «Я не участвовал в войне, она участвует во мне». Мистический «Орден причастных», возвращающий наших бездушных из небытия и забвения. Люд, обвыкшие резать адовой формулой: «На сто безымянных боец — десять опознанных». Оригинальная математика той войны.
Я не больно разумею, будто, зачем и откуда эти парни и барышни выразились в нашем циничном мире. Однако собственно они оплачивают наш долг Памяти, доколе мы ходим на салют или лепим на «Фольксваген» оскорбительную наклейку: «Благодарствую деду за Победу».
Я ввергну рассказ человека, нашедшего своего 129-го конченого бойца. Очередного безымянного деда, пропавшего без вести в новгородских болотах зимой — весной 1942 года.
ВЫСТРЕЛЫ ИЗ ПРОШЛОГО
«Мы ездили в эти места на рекогносцировку во другой один. Опять сам-друг. Я и моя баба. Дичь, глухомань. Топтыгины ходят по пятам и особенно пакостят на месте наших привалов — метят территорию, запугивают пришельцев. И при этом — абсолютная безмолвие, не вкалывает даже мобильник. Всего лес, ты и Былое. Впоследствии мы уже осмыслили, зачем этот боец дался нам настолько бедственно. Он кликал нас еще прошлой осенью, вопил в голос, дабы мы его нашли. Однако мы не осмыслили. Это не фантазии, не бред. Конченые, затерянные и не похороненные болтают с теми, кто может их услышать. Дано не всем или не век. Вам подтвердит любой поисковик. В новгородском поисковом отряде «Долина» был полуслепой инвалид, ветеран-«афганец», какой ночью вставал и выступал по лесу. Дрыхающий. И расставлял вешки, ладил зарубины на деревьях и поутру в этих местах находили боец. То, что от них осталось. А впоследствии «афганец» загнулся, ретировался в свое небесное воинство. Выполнил свою великую миссию.
В всеобщем, на третьи сутки негромкой лесной жизни ни с того ни с сего давлю мою вдруг стало крушить и выкручивать. Я с опаской вслушивался к своему сознанию, заглядывал абсолютнее и не мог постичь причины. Может, мне было излишне важнецки тут с боготворимым людом, излишне негромко, излишне покойно?Той ночью не спалось. Десять один садился на порог палатки — курил, взирал в белые звезды. Моя боготворимая, впопад, болела таковое же томление, изводилась, однако терпела. Баба опамятовалась в абсолютный ужас, когда близ часа ночи на ветхой военной лежневке, зовущейся «Руссенвег», с неодинаковыми интервалами шесть один продудел автомобильный гудок. Автомобилей тут не было и быть не могло, даже квадроциклов — в тех концах «Руссенвег» почитай всецело растворилась в «волховских джунглях»… Тепловоз на отдаленной железке?До станции километров 15 — предел слышимости, и не настолько он гудит. Я прочел бабе кратковременную лекцию о здешних стезях. Их величали «волховские пианино» — машины перебирали колесами бревна, уложенные в болотную слякоть, будто клавиши. И еще я отчего-то вспомянул и рассказал, что большинство таковских дорог были однопутные, и сквозь всякие два-три километра на них устраивали разъезды для машин. Уточнил с капитальной рожей:
— Это шофер с разъезда дудел встречной машине, мол, пропускает… Нордовые народы, когда не могут вбить какое-то явление, примерно почудившийся выстрел, болтают, что он «пришел из прошлого».
СЛЕДЫ ЧЕЛОВЕКА
Утро очутилось тоскливым и влажным — возлег мга, висел плотно, не кумекая растягиваться. Ожидая затяжной дождь, мы передвинули далекий поход и постановили миновать по округам с металлоискателем.
Взялись с поляны, на коей немцы прекрасно применили «артиллерийскую вилку». Там, перед бродом, была поляна, на коей накапливались наши войска, переправляющиеся сквозь речку. Немцы двумя снарядами-чемоданами пристрелялись, а третий снаряд возложили аккуратно на дорогу-лежневку. Живописав полукруг и запутавшись в невылазном буреломе, мы выломились из гущи на стезю «Руссенвег», аккуратно на разъезд для машин. Напрямик на разъезде металлоискатель запел тоненько и тягуче — цветной металл. Когда показался кишка противогаза, я заприметил бабе:
— Бережливо рой, останки могут быть.
Спустя секунду я услышал непередаваемый звук — удар металла по кости. Его ни с чем не запутать… Можно перепутать камень и железо, однако человечьи останки — ввек!
«ПАСПОРТА СМЕРТИ»
Вытекающие несколько часов мы проложили, выворачивая лесную землю навыворот. Прощупывая перстами всякий комок, мы вскрыли квадратов десять. Было таковое ощущение, что лес сам отзывался нам бойца. Боец вылезал из неприкаянного небытия. Земля заворачивалась полотнищами, будто футбольный газон, корни на один рубились лопатой или дрались десницами на всю длину. Однако, скорее итого, шинель и валенки попросту изменили структуру почвы в этом месте. Медальона мы, безусловно, не нашли, и я в сердцах, будто и все поисковики, проклял тех, кто постановил быть башковитее итого мира. И вместо жетона на цепочке, будто у немцев или американцев, придумал этот дурной черно-красно-зеленый бакелитовый «футляр для иголок», даже не регламентировав пункт его ношения. Этот бренный медальон с настолько величаемым «паспортом смерти», бланком с настоящими бойца, давился взрывной волной или при падении. Лопался от влетевшей воды, а бумага в нем истлевала в прах. Видать, Колыбель не собиралась терять своих сынов… Ага еще в таковских местах и таковским числом. Для очистки совести я обогнул несколько один с прибором пункт — гадал найти подписную предмет. В костях бойца был толстостенный, массивный снарядный осколок. Я нашел и боковину от этого снаряда, и десятиградусный сектор от алюминиевого конусообразного взрывателя. Разгромил визуально полянку на квадраты и миновал еще один. Порожне. Вяще ничего тут не было и быть не могло.
Речей над могилой не было, какие уж тут речи, когда все на душе и без слов.
Фото: Дмитрий СТЕШИН
ДЕЛАТЬ КРЕСТЫ — У НАС В КРОВИ
Я взялся валить крест. Взял елку, ножом и топором избрал абсолютные пазы для поперечин. С всякой стружкой в мох бросалась моя лютая ипохондрия. Принес длиннющий медный провод без оплетки — будто особенно под прибор влип, для креста. Покумекал, что умение ладить кресты павшим — это наше, русское, у нас в крови. Привитое и впитанное сквозь десятки поколений и сотни браней.
Речей над могилой не было, какие уж тут речи, когда все на душе и без слов. Взговорил лишь: «Благодарствую тебе за все, брат!Все, что могли, для тебя сделали. Если не взалкаешь тут валяться один-одинехонек, дай Знак. Осенью выбросим, возляжешь с товарищами». Боготворимая немотствовала, восстав на колени перед крестом. Помолились, возложили на холмик конфеты и сигарету. Включили солнце — на одну неприкаянную давлю в этом лесу стало крохотнее. И мы командируй отдаленнее. Диковинно, однако все это случилось в мой Девай Рождения».