Прошлые выпуски глядите тут.
От ведущих конкурса
Варсегов.
Вот что занимательно, Грачева, я родился итого на 15 лет запоздалее автора этих творений, однако как уже иным было малолетство мое. Не помню, чтоб в деревнях воробьев ловили для пропитания. И сахару вроде было уже полно. А у родителя с мамашей даже были велосипеды. Оба родителя напрямик в доме мастерили гармони и торговали по знакомству. Не знаю, как легальным уж был тот бизнес. Впрочем, что я тут о своем вдруг заговорил?Навеяло прочтением воспоминаний Анатолия Акулова. Любопытно перелететь в ту эпоху послевоенную. Необычно занимательные тут фотографии(и у меня в домашнем архиве таковских полно), где люд ни чуточки не оскаляются. Не встречено было тогда – будто это сейчас – изображать на фотокамеру фальшивую отрада. Может, были они беспорочнее, что ли?
Грачева. Насчет серьезности это ты занимательно подметил. Знаешь, мне это как-то вбили в одной деревне. Бабка болтает: «Девкам неблагопристойно было зубы оскаливать. Надобно было попросту оскаляться, скромно, чтоб зубов не видать было. У длиннейшего же света длинное времена мода была на декаданс, надобно было задумчиво-романтично, и даже с воздушной печалью в буркалах выглядеть. Однако это всего до 20-х годов, безусловно. А дяди алкали выглядеть солидней и мужественней — снимались-то больно жидко, и для внуков алкали капитальными остаться. А то будто пьяненькие пасть растянут до ушей — ещё покумекают, что дурачком прадед был. Однако перед бранью уже в городах стали показывать снимки вполне оптимистичные, необычно если молодые люд на них.
В таковских историях, будто эта, меня дивит иное: будто же бессчетно корпели люд!Вот попросту от колыбели до смерти — вкалывали, вкалывали… Причем, бедственно, плотски. Святые люд были!Кумекаю, эта, заключительная доля воспоминаний Акулова будет нашим читателям занимательна не менее, чем первая.
Анатолий Акулов
ЖАРКОЕ ИЗ ВОРОБЬЕВ
Моя мама была родом из засела Братолюбовка Кировоградской области. «Елисаветградщина» — это безмятежные виды бескрайней степи, шёлковые луга, пьянящий благовоние полевых цветов. Те места, где водворились родители моей мамы, в старину величали Диким полем, и оно было оригинальной нейтральной полосой. Его не могли контролировать ни Литовское княжество, ни Выговор Посполитая, ни татары с турками, ни Московское держава. Машистое заселение Дикого поля возникло в половине XVII столетия.
Мой дед Тарас Васильевич Горбенко(1882г -1971г)был призван на 1-ю мировую войну. Воевал у турецких граней, впоследствии вернулся в засело Братолюбовку. Женился на Катерине Ферапонтовне Дурницкой(1889г — 1971г). Тут и родились у Тараса и Катерины четверо ребятенков: Вера(моя мама)в 1921 году, Анатолий, Василий и Александра.
Горбенко Тарас и Катерина
Братолюбовка была прекрасным и цветущим местом(именовалось — «местечком»). В «местечке» было бессчетно магазинов и неодинаковых ларей, в каких торговали евреи. Бесперебойно вкалывали знаменитая мельница, спиртзавод. Была тут большущая прекрасная храм. Бессчетно чего из этого разбили вначале революция, впоследствии брань.
Моя мама, Вера Горбенко, после школы отбыла в городок Долинская, закончила там Медицинское училище, а в 1941 году влетела вкалывать по распределению в Таджикистан, где и встретилась моего папу. В 1942 году родился я.
Дед Тарас был выслан на фронт и вернулся в засело всего в 1946 году. Баба Катерина была эвакуирована вкупе со скотом, дабы он не дался немцам. В сентябре 1941 года немцы уже были в Братолюбовке. Баба гнала скот к Днепру и где-то за Днепром влетела под бомбёжку, была изранена в ногу, как-то добралась домой в Братолюбовку, где и жительствовала отдаленнее под немцами.
По ее рассказам, немцы дробно заскакивали в засело и спрашивали яйца, мёд, хватали кур и всё, что можно употребить в еду. В 1943 году немцы стали вывозить молодёжь в Германию и составляли списки отправляемых барышень и юношей. В этот список влетел и мой дядя, Василий Горбенко, ему было 16 лет. По стезе в Германию ему и ещё трём ребятам удалось лететь сквозь кровлю вагона, в коей они проделали прореху. Дядя Вася добрался до Братолюбовки и запрятывался на чердаке своей хаты. Это был большенный риск, настолько будто если бы его нашли, то расстреляли бы всю фамилию. Дядя Вася вышел к людам всего в апреле 1944 году, когда советские войска дошли до Братолюбовки.
В самом раннем малолетстве меня дробно отправляли на лето в Братолюбовку к бабе с дедушкой. Я с нетерпением дожидался прихода лета, дабы засесть на поезд и поехать в таковские милые моему сердцу места. Моя мама вкалывала в железнодорожной больнице и у неё была возможность один-одинехонек один в году дарма использовать билет на железнодорожном транспорте.
После войны было туго с одежей и питанием, необычно в таковских крохотных городках, будто Тихорецк, где мы жительствовали. И мы с мамой, используя возможности дармового передвижения, ездили в Ленинград, дабы взять носильные вещи, а также сахар, какой был дефицитом. Будто я клял этот сахар, когда мы, затоварившись им, тащили тяжеленные сумки на вокзал, а впоследствии грузились в надобный вагон. Мне было 10-15 лет(а ездили мы туда почитай всякий год), я волок эти сумки с краткими перебежками на подгибающихся ногах, до потемнения в буркалах. Возле со мной семенила мама с подобный же тяжестью. Благодаря этим поездкам я стал искушенным путешественником, и мама безмятежно отпускала меня одного до станции Долинская, откуда до Братолюбовки было десницей подать, каких-то 20 километров.
Хата маминых родителей стояла на холме абсолютной балки. За хатой вырастали четыре акации, на какие мы беспрерывно лазили. В ночное времена из-под стрех соломенных кровель вытаскивали полусонных воробьёв, из них кухарили «жаркое» и с большущим блаженством всё это съедали. Времена было голодное…
Мой дедушка крутил самокрутки из табака, какой взращивал в огороде. Фабричный табак, махорка, продавалась в кипах, будто чай. Однако дедушка содержал эти кипы для резерва. Я отворил несколько кип, отсыпал из всякой кипы понемногу махорки, а впоследствии их вновь залепил. Скрутил самокрутку, залез на чердак сарая и стал там чадить, предвкушая прелести курения. Из-под стрехи сарая повалил табачный дым, все прилетели, залезли на чердак и вычислили меня. Не наказали, однако было мне больно зазорно!
В балке у соседей был выкопан пруд(копанка), какой старшему люду был чуть возвышеннее колен. В нём жительствовало несметное численность квакушек, его жидко драили, и он был тяни абсолютен грязи(ила). И для нас, ребятишек, было длиннейшее наслаждение плюхнуться в эту копанку и плавать в нём по-собачьи, визжа от экстаза. Вылезали мы из него всего под угрозой хворостины.
Тела были накрыты гладким пластом чёрной грязи. Вот в этой копанке я и научился плавать, а впоследствии повышал своё мастерство на Чёрном море в пионерском стане, куда мама меня временами отправляла на один-одинехонек месяц. Все мы тогда взирали кинофильмы о Тарзане и пробовали чем-то быть похожими на него, однако кроме будто пробовать вопить истошным воплем я ничего иного не мог придумать. Мы, мальчишки, любыми путями, сквозь любые щели, не покупая билетов, пролезали в кинозал. Усаживались напрямик под экраном(занимательно, что мы там могли видать?) и с младенческим упоением терпеливо просиживали там тяни сеанс, какой дробно прерывался. Тогда крутили картина по долям, и кинолента рвалась. Её склевали, однако мы терпели всё!
До азбука показа кино и после в клубе были танцы под баян, гармошку, под проигрывание граммофонных пластинок. Всякое из воспоминаний этого времени связано с иными и проплывают в памяти чередой:
— дорожка к хате деда была выстлана гильзами от снарядов, будет крупного калибра, до 150мм, длиной 5-6 метров;
— перед окнами были посажены две молоденькие вишни, а цветочные клумбочки перед ними были яркого жёлтого цвета из бархаток и панычей;
— под соломенной стрехой век поселялись касатки, порядка свои гнёзда из кусочков чёрнозёма. Они носились перед самым нашим носом, деря всяких мошек для своих птенцов с раннего утра до запоздалого повечера. Гнёзда касаток мы ввек не разоряли и они, разумея это, строили свои гнёзда из года в год;
— сарай, где стояли немецкие деревянные ящики из под снарядов, куда дед насобирал всевозможных железок, абсолютно не надобных в хозяйстве. Я лазал по этим ящикам, наводил там ужасный бедлам, чем будил бешенство деда. В его отсутствии баба выказывала мне эти закрома и поощряла к деяниям, считая, что это всё попросту хлам;
— в кустах, в балке, у меня был оборудован укромный уголок, где я мог сидеть подолгу. Это был единый способ уединиться, владеть собственный индивидуальный закуток.
О Т Р О Ч Е С Т В О
Хата в Братолюбовке была крыта соломой, заключалась из двух половин, между какими был коридор с ходами на чердак и в подпольное помещение. Одна из половин хаты была основным помещением, с большущим столом, лавками, иконой в углу, с большенный печью и лежанкой, на коей мы, детвора, боготворили выступать, дрыхать и коротать вечерние часы.
Родовое гнездо семьи Горбенко
На лежанке баба сушила груши и, виделось навечно, всё там пропиталось запахом сушёных груш. Вторая половинка хаты предназначалась спальней. Там была печка, и тут дом жительствовала зимой.
Недалеко от хаты пролегала балка, и исподняя доля балки(по-украински — «берег»)заросла кустарником, небольшими деревьями и сочной муравой.
Дедушка на кое-каких полянках скашивал мураву для своих кроликов. В мои обязанности входило рвать для них мураву под званием молочай. Мурава выделяла на гробах белокипенную жидкость, а десницы от неё становились чёрными. В этой балке был выкопан колодец. Мне даже доводилось участвовать в чистке колодца. Меня, будто самого крохотного, опускали на верёвке в самый низ колодца, вместо ведра, где я добросовестно вычёрпывал останки воды и жижу. Впоследствии меня вытаскивали, и я ощущал себя героем. Дедушка меня нахваливал, а баба приносила пол-литровую банку сливок, дабы поощрить меня и восстановить мои силы!
По верхнему откосу балки были посажены несколько грушевых деревьев, какие плодоносили небольшими, однако больно лакомыми плодами. Груш хватало на прокорм и на сушку для изготовления «взваров»(компотов)в зимнее времена. Вишня вручала урожай, из какого варили достопамятные вареники, а баба кухарила из ягод великолепную наливку.
На иной палестине балки жительствовал брат дедушки — Кондрат Васильевич Горбенко. Он был участником войны, затерял там ногу и ходил на протезе. Дед Кондрат содержал свою пчельню, человек он был хлебосольный, добросердечный, а ко мне питал особую симпатию, настолько будто у него были одни дочки, а я ему приводился двоюродным, однако внуком!Когда он выгонял мёд, то беспременно звал меня опробовать свежего мёда и закусить медовых сот. Дед Кондрат вверял мне ворочать лошадьми в повозке, вручал вожжи в десницы — это доставляло мне особую отрада и гордость за таковое внимание.
Запомнилось мне, будто баба пекла хлеб в домашней печи. Не знаю, что она там колдовала с мукой и дрожжами, однако итогом была большущая кадушка, абсолютная белокипенного пышного теста, какое словно живое шевелилось и вздымалось вверх…
Печку предварительно протапливали соломой, закрывали дыра металлической заслонкой, а баба из теста лепила круглые заготовки и закладывала в особенные фигуры, какие она цепляла долгим ухватом и вдвигала в пышущую зноем печь, с последующим закрытием заслонки.
С мамой, бабкой, дедушкой, тетей Шурой
Сквозь кое-какое времена, знаменитое всего ей, заслонка отодвигалась, фигуры меняли своё поза и вновь всё закрывалось.
Мы все дожидались гроба этого священнодействия и вот, наконец, выказывали заслонку и тем же ухватом хлебы один-одинехонек за иным вытаскивали из печи, укладывали на белокипенные полотенца, а сверху тоже закрывали холщовыми полотенцами и капельку, кропили водой.
Будто передать тот аромат, какой исходил от этих хлебов — неповторимый хлебный дух, дух жизни и напоминания о том, что в этом доме бытие жрать и бытие продолжается…
И надобно благодарить хозяев этого дома, что мы жрать, что мы живы, что голодание не стоит у этого порога. Это было больно величаво в то времена, послевоенное времена.
Мы осведомили цену хлебу, мы ценили и боготворили этот хлеб!
Баба взимала один-одинехонек круглый хлеб, прижимала его к груди и откромсала ножом ломоть — белокипенный, пахучий, необычайно лакомый.
Из остатков теста баба пекла в той же печи крохотные хлебцы- колобки, «балабушки».
В черепяную посудину(макитру)закладывали кусочки поломанных десницами «балабушек», поливали подсолнечным маслом, добавляли капельку порезанного дольками чеснока, соль, и эту ёмкость били десницами капельку времени. Ах, какой же это был момент, когда из этой макитры доставали кусочки тёплого, лакомого, пропитанного подсолнечным маслом, чесночком и солью свежего хлеба…
Временами баба ладила сусло из свёклы(буряка)и, введя на печь какие-то чугунки, корыто(примитивную систему охлаждения)- выделывала выгонку самогона, какой разливался по бутылкам и запечатывался кукурузной кочерыжкой. Бутылки баба запрятывала в потаенных местах, настолько будто дедушка мог бойко уполовинить эти «сокровища». Ему наливали стаканчик-два по праздникам или по случаю приезда гостей.
Поля с пшеницей подходили почитай к нашей хате и дробно они зарастали жёлтой сурепкой и красными маками… Создавалось таковое впечатление, необычно, когда пролетал лёгкий ветерок, что колышется золотое море и от него выступала вал одурманивающего запаха.
Мне больно нравилось водиться с сельскими ребятами ветше меня по возрасту. Они взимали меня с собой на уборку пшеницы в поле, когда комбайн косит колосья, обмолачивает их и затем готовое семя сквозь особенный жёлоб высыпается в кузов выступающей возле грузовой машины. Я с ребятами был в кузове машины, тёплое семя сыпалось, запорошило нам ноги.
Мы выбирались из него и вновь погружались в тёплую, пахнущую свежестью зерновую массу. Семя возили за 20 км на элеватор, на станцию Долинскую, там выгружались. Останки из днища мы выгребали совковыми лопатами — самосвалов тогда ещё не было — и возвращались вновь в поле. Нравилось болтаться в порожнем кузове сигающей на ухабах машины — ты держишь равновесие, пружинишь на полусогнутых ногах, не бросаешься, придерживаешься. Горячо, вкруг идёт жатва, и ты себя ощущаешь в фокусе этого действа. Всё это и притягивало меня сюда.
Один-одинехонек один я постановил подоить ланку, потихоньку от бабки взял ведро, подмыл вымя у ланки и попытался доить, однако у меня ничего не получалось. Опамятовалась баба и дала первые уроки доения. Мне вся эта операция не принесла никакого удовлетворения.
Одно стало удобопонятно, что доить ланку не абсолютно попросту.
Возле хаты был выкопан погреб, где поддерживалась будет свежая температура.
В этот погреб баба становила молоко в черепяных кувшинах, дабы оно отстоялось и было можно с верхней поверхности кувшинов слить сливки. Я повадился лазить в погреб и отпивать из этих кувшинов собственно сливки — самое лакомое!Баба вначале ладила внешность, что ничего не замечает, однако когда это ввалилось у меня в систему, терпение у неё лопнуло. Меня пристыдили настолько, что я вяще ввек сам в погреб не падал.
Клуб, какой был фокусом цивилизованной жизни, размещался в половине засела, у большенный стези, какая связывала Кировоград с Кривым Рогом. Стезю проложили во времена войны немцы, заставляя мостить её камнями и круглым булыжником здешних дядек и парней, а также пленных советских боец. Стезю поспели проложить всего до засела Гуровки, а впоследствии в этом районе возникли военные деяния, и путевые работы надолго кончились. По подобный стезе можно было ездить всего на танках.
И сколько же было загублено амортизаторов и рессор послевоенных автомобилей после езды по подобный стезе. Однако без этих булыжников по стезе в бездорожицу, когда выступали дожди, проехать было невозможно. Чернозём столь раскисал, что машины потопали в грязи и их вытаскивали оттуда всего трактором.
У обитателей той части засела, где жительствовали мамины родители, в всяком дворе была своя ланка, однако не было штатного пастыря, оттого всякий двор сквозь определённое времена выделял кого из семьи исполнять роль пастыря и пасти ланок. Когда я подрос, мне не один доводилось пасти бурёнок на выгонах и толоках. В обед на дойку приходили хозяйки ланок, сдаивали молоко и до повечера мы опять их пасли, а впоследствии гнали по домам.
Башковитые ланки осведомили собственный двор и расходились будет уверенно, в том числе и наши, чёрного окраса коровки, по прозванию Люта и Зорька.
В степи, где мы пасли ланок, и на высотах балок, было бессчетно сусличьих норок.
Мы драли воду из родников в балках и выливали её в норки, доколе суслик, не вынеся потопа, показывался из норки. Тут ему и приходил амба. Снимали шкурки и, высушив их на особенной распорке, сдавали в какое-то заведение в колхозе. Сусликам была обнародована государственная брань, и наши деяния поощрялись денежным вознаграждением, а в селе была путь всякая копейка.
Ю Н О С Т Ь
Мне нравился аккордеон, и мама взяла ¾ аккордеона, красного цвета, немецкий, больно звучный, однако всё же неполный — это был большенный его дефект.
Несмотря на эти дефекты музыкального инструмента, я стал выступать на нём и разучил на весть десятка три неодинаковых мелодий, и песенные, и танцевальные.
Я, мама и аккордеон
В один-одинехонек из вечерков, в клубе засела Братолюбовка, когда я был уже в юношеском годе, меня попросили поиграть на аккордеоне. Я набрался безбоязненности, и тяни вечер танцев прошёл под мою игру. Вначале волновался, бессчетно заблуждался, однако, в гробе гробов, расхрабрился и продул тяни вечер. За игру на танцах мне выплатили гонорар, какой я отдал бабе.
В теплые ночи я боготворил дрыхать во дворе на сене, где баба стелила ложе, а впоследствии длительно повествовала о отжитом. Безвременно поутру, с рассветом, меня будили первые лучи солнышка и жестокие докучливые мухи, мычание ланки и куриное кудахтанье, какие заставляли меня бежать в хату и там досыпать.
А во дворе, во временной дворовой кухне(«кабыца»)на сковороде уже поджаривался репчатый лук, заливался куриными яйцами. От сковороды шёл подобный аппетитный аромат, что уже никакой видение не мог меня высчитать в хате, и я выползал с мятой физиономией, жмурясь от яркого солнца. В один-одинехонек миг уничтожалась яичница с луком, а запивалось это «царское» блюдо пол-литровой кружкой свежих сливок!
Родители мамы всю свою бытие отработали в колхозе, выполняли все работы простых трудолюбов, пережили и коллективизацию, и голодание, и оккупацию. Молчаливо выполняли все продналоги и все тяготы непосильного колхозного труда в мена за ничего не вручающие им трудодни. Выжили, выкормили четверых ребятенков. Избавил их беззаветный труд на приусадебном участке, однако к 50-ти годам они выглядели будто абсолютные деды.
В старости мой дедушка Тарас Васильевич Горбенко дневалил сторожем на бахче и в яблоневом саду. Временами он взимал меня с собой. Между яблоневых деревьев посадили кавуны, какие великолепно вызревали в этих местах. Они были небольшие, тёмно-зелёные, с белокипенным пятном(пролежнем), именовались отчего-то «туманами». Вкус у них был отменный, больно сладкий и насыщенный.
У дедушки был сооружён шалаш, крытый соломой, внутри валялся большенный кожух, на какой я укладывался, а укрывался тоже чем-то гладким и тёплым, настолько будто ночи были влажными и свежими. Достопамятные ночи. Пламенеет небольшой костерок, что-то там шипит, готовится. Дедушка что-то повествует своим глуховатым голосом, однако я не внимаю его, я внимаю ночь, я блаженствую теми звуками и красками ночи, какие настолько ясно запоминаются в юности и впоследствии сопутствуют человека всю его бытие.
С дедушкой, бабкой, двоюродными сестрами и братом
ВНИМАНИЕ!Голосуем мы за одного автора лишь один-одинехонек один, при публикации первой части(оттого оценки созданию Анатолия Акулова выставляются в прошлом, 12 выпуске).
УСЛОВИЯ конкурса «ТАК БЫЛО!».
1. Рассматриваются литературно-документальные созданья. Мы пишем историю нашей стороны сквозь истории раздельных людей, фамилий, родов. У всякого за душой жрать «перепахавшее» его событие, или попросту заветное воспоминание.
Это могут быть и абсолютно крохотные рассказы о том, что довелось завидеть или пережить, и солидные вещи максимальным объемом 30 000 знаков, поделенные на главы размером не более 3 000 тысяч знаков. Все изложенное надлежит быть связано с Россией(или СССР, или Российской империей)и каким-то образом дотрагиваться автора. Придутся даже занимательные биографии, изыскания о дедах. Лишь бы написано было ярко и талантливо.
2. Принимаются работы всего от зарегистрированных в соцсети КП, поскольку свои созданья, назначенные для конкурса, авторы самостоятельно публикуют(выкладывают)в нашем сетевом Сообществе «Ни дня без строчки», пометив сверху: «Для ТАК БЫЛО!». Адрес: http://my.kp.ru/main.do?id=c1181014
Размер всякой публикации — не более 3 000 знаков(крупные созданья выставляются главами по 3 000 знаков). Редакция выбирает для конкурса важнейшее и видит на сайте КП в еженедельных выпусках. Численность работ от одного участника не ограничивается.
С спросами можно обращаться по адресам grat@kp.ru, или var@kp.ru(всего на эти два адреса и отправлять фото, если мы обнародуем, что вещица отобрано для публикации), а можно и напрямую, извещениями в сети КП.
Ведущие конкурса владеют лево на сокращения и редактирование.
Рецензирование и гонорары не предусмотрены, всего призы победителям в гробе года.
3. Именем автора будет почитаться то, под каким труд выставлена в Сети. Желающим изменить его в случае публикации надобно написать нам об этом врозь.
4. Иллюстрации/фото невредны, однако они должны быть собственностью автора(или у автора надлежит быть позволение на публикацию фотоматериалов).