Беллетрист и бывший журналист «КП» Николай АНДРЕЕВ создал литературную версию биографии великого физика, какая моет бессчетно белокипенных пятен. В сентябре 800-страничная книжка «Бытие Сахарова» завидит свет. А доколе мы предлагаем вашему вниманию фрагмент об испытаниях детища гениального ученого — мощнейшей водородной бомбы РДС-37. Впопад, ее первую и более легкую версию(РДС-6)успешно подорвали собственно в августе — гладко 60 лет назад.
Первые советские атомные бомбы, какие таскали зашифрованное звание «Ракетный двигатель специальный»: 1 — РДС-1 — аналог американского «Толстяка», низвергнутого на Нагасаки, 2 — серийная РДС-4(кличка — «Татьяна»), стоявшая на вооружении ВВС, и 3 — термоядерная РДС-6с — детище Андрея Сахарова. РДС-37, о коей рассказывается басистее, наружно выглядела настолько же. Фото предоставлено газетой «Инженер-физик» МИФИ.
Фото: газета «Инженер-физик» МИФИ.
Андрей Дмитриевич
Испытание
В непроницаемый синеве неба, оставляя расплывчатый доглядывать, возник бомбовоз.
Ослепительно белокипенная машина со скошенными к хвосту крыльями, свирепым плотоядным фюзеляжем, вся — от носа до хвоста — готовность к удару. Она подрагивает от страсти, от целеустремленности, от серьёзности намерений.
— Наконец-то, голубчик, – вполголоса произнес Зельдович.
«Наконец-то!» – эхом отозвалось в котелке Андрея.
Поджалось сердце: вот и всё!Сквозь пятнадцать минут он завидит итоги своих интеллектуальных построений.
«Приключится то, для чего я создан, — кумекал Андрей. — К чему готовился. Без этого бытие осталась бы незавершенной. И бесполезной».
Ощущения накатили двойственные. Это он, Андрей Сахаров, безукоризненно теоретически, с поддержкой несложных расчетов порывисто, однако твёрдо живописал, что происходит с веществом при температурах в десятки миллионов градусов. Это он заходился в экстазе от безумной красы физики ядра. У него пылала башка от изящества формул. А когда перед ним распахнулся даль запредельного — безоблачный, залился младенческим смехом. И — это он опростался идею, от взрыва коей сейчас ахнет вспышка ярче тысячи солнц.
Ничто и никто не в состоянии разгромить его счастье. Залпом после войны — будто, что глухая древность, а миновало не вяще десяти лет — жительствовали с Клавой скудно: ничтожная стипендия аспиранта, унылые розыски угла для жилья. Был момент: не найти горницу в Москве, потому жительствовали в Пушкино. Освободили дом. Андрей обделал себе – начальный один в жизни!– кабинет. Ноябрь, горница неотапливаемая, торжествует стужа, потому он в драповом пальто, в валенках. На десницах шерстяные варежки. Весело катал кандидатскую – карандашом, чернила застывали. Клава времена от времени отправляла дочку проверить: не адресовался ли папа в ледышку?Таня подглядывала в щелку, возвращалась с извещением: «А папуська смеётся».
У Андрея перехватило дыхание в тот миг, когда ему стало пронзительно ясно: будто высчитать астральные температуры в сдавленном пространстве. Впоследствии — аккуратный, рассчитанный до миллионной доли секунды удар. Дьявольская могущество вырвется на волю, и вот тогда… Что тогда — отдаленнее всего фантазийные построения. А фантазия физику не показана. Из формулы неудержно рвалось, словно будоражащий свет утреннего солнца сквозь занавески, триумф победы. Термоядерная реакция покорна его воле. Вот она!Безвозбранно ветвится на его письменном столе!Это круто. Однако — всего теоретически. На бумаге. Виртуально. В горле пересохло от горячего вожделения посмотреть, будто реакция будет выглядеть в реале. Вспомянулось, будто академик Леонтович вскликнул, когда познакомился с расчётами: «Бутылка «Вдовы Клико» раскупорена — осталось всего дербалызнуть!»
Вот он этот миг: кубки налиты!Сквозь четверть часа Андрей дербалызнет.
Рассмотрит цепную реакцию живьем, больно скоро рассмотрит. Не на глади бумажного листа – а сейчас, тут, на полигоне. Или не завидит, если надувательство в расчетах. Однако это вряд ли – ошибка… Десятки один проверено и перепроверено вплоть до одиннадцатой цифры после запятой…
Гул самолёта нарастает, он уже над головой. Бомбовоз проскользнул над заметливым пунктом и унесся в мутную даль — к мишени.
От белоснежной машины издыхало мощью. И ужасом.
— Вот кто взаправду безвозбранен, — из мысленного остранения Андрея вывел голос Зельдовича.
Сахаров отвлек взор от самолёта.
– Не туда глядите. – Зельдович показал десницей: — Вон там, изнаночнее.
Андрей перевёл взор.
— Еще изнаночнее, — провёл корректировку Зельдович.
В синеве утреннего неба две чёрные тени. Андрей поднес к буркалам бинокль. Два орла. Распластались в вышине. Сквозь окуляры великолепно видать, будто орлы, высматривая добычу на земле, медлительно поворачивают державные головы.
— Этим — хана… — болтает некто громогласно.
Жалости в голосе дудки.
— Ага, Андрей Дмитриевич, сожрет ваш поросёнок этих красавчиков, — Зельдович, безусловно, не удержался — обронил обвинительную реплику. И добавил с ехидной усмешкой: – И не подавится.
Зельдович придумал для изделия своё обозначение – поросёнок: «Поросёнок-то жирный получается», — взговорил он на совещании у Курчатова, когда теоретики выкатили расчёты: мощность ядерного заряда в тротиловом эквиваленте — три миллиона тонн тротила. Земля ощутимо вздрогнет.
Он, Андрей Сахаров, создаёт конец. Эта дума времена от времени заползала в мозг, лишала спокойствия. Он обезвреживал её невозмутимым выводом: бомба – это прекрасная увлекательная теория. И ничего вяще.
Андрей не мог подвернуть слова для обозначения воплощенной в металл идеи, какую бережно несёт бомбовоз. Идея снизошла к нему, будто ни забавно, в коммунальной бане. Ополоснул кипятком каменную лавку, засел, повесил ноги в таз — попарить. Блаженство. И вдруг, не спросившись, без предупреждения в котелке выработалась формула, о коей он и вблизи не кумекал. Высветился будто на экране потрясающий по простоте эскиз ее доказательства. Вдогон возникает изумительная в своей доступности идея… Сурово-сдержанная, лёгкая, однако налитая мощью. Изящная. Проста будто истина, а значит — гениальна. В бане горячо, однако Андрея пробил мороз: неужели настолько элементарно?Школьнику расскажи – на лету поймёт…
Приказано величать бомбу изделием. Ага и дозволительно слово это всего в тары-бары-раста-барах между своими, а мир своих больно и больно узок. Что таковое бомба?Мудрый Капица нашел: она — виток человечьей воли. Бомба, добавил Капица, — структура, образовавшаяся будто итог взаимоотношений между людами. В бомбе, продолжил Капица, проявляются магические законы природы, какие объектом своей силы использовали не всего нейроны мозга, однако металл, радиацию… Лукавый Капица не пожелал заниматься бомбой, заложил зигзаг в палестину.
Для Сахарова конструкция не изделие, не бомба, не поросёнок. И даже не структура. Это его дума. Дума вдохновенная, простая. Прекрасная. Его амуры. Его голодное счастье…
Из репродуктора бросаются слова диспетчера, какой с драматической модуляцией, на манер левитановской, докладывает:
– Внимание!Самолёт на боевом заходе.
И тут же врезался другой голос, хрипловатый, будто застуженный:
– Заканчиваю вираж. Схожу на мишень.
Это доклад пилота ослепительного бомбовоза.
Тупоголовая безмолвие ожидания.
Изделие таскает безликое имя — РДС-37. В котелке у Андрея блеснуло: американцы окрестили бомбы, какие низвергли на Хиросиму и Нагасаки, – Малыш и Толстячок. Изнеженными кличками наметили невозмутимых убийц сотен тысяч безответных японцев. Ученые из Лос-Аламоса наверняка с любовью кухарили в завершающий колея «Малыша» и «Толстячка».
И Андрей влюблен в РДС-37 – от этой мысли ему стало тошно. Боготворить орудие душегубства – неужели он на таковое способен?Ещё будто способен, и ничего с собой поделать не в силах…
С заметливого пункта и в бинокль не разглядишь, будто молнией сверкнул белокипенный шелк, мануфактура наполняется духом, оформляется в купол парашюта. Он бережно несёт РДС-37 в заданную точку казахской степи.
Осталось потерпеть чуть вяще двух минут.
А в ожидании ныне Андрей почитай шесть часов — с того момента, будто в четыре ночи всех, жительствующих в гостинице, пробудили тревожные зазвонисты. Сахаров очнулся, минуты две понежился, впоследствии откинул одеяло, восстал, подошёл к окну. Темень. Вдоль линии горизонта блики: это фары грузовиков, какие развозят по рабочим местам участников испытаний.
— Пора, — взговорил Зельдович.
Он уже побрился, от него несёт назойливым запахом «шипра». Вероятно, он и не ложился: вчера отглаживал басистее горбы подавальщицу в столовой. Та хихикала, однако не отстранялась.
Сахаров тронул подбородок: мягкая двухдневная щетина. Вчера не брился, давай и ныне не стоит. Бритьё для него век изуверский процесс…
Хлопают двери, из подъездов выскальзывают человечьи тени.
В жилых домах настежь окна и двери, бойцы укрепляют клиньями створки – на случай взрывной волны.
Большие ведут полусонных ребятенков в убежища.
В низинах расставлены палатки. Если дома будут разбиты — Сахаров осведомил: это маловероятно, до эпицентра 70 километров и взрывная вал докатит до городка бездыханной, — в палатках можно будет выждать, когда их восстановят.
Возле всякого здания часовые. На всякий случай. Удобопонятно, что тут, на сверхсекретном объекте, все люд проверенные, однако вдруг и среди них затесался человек с палочкой мародерства?
Сахаров с Зельдовичем влезают в поджидающий «козлик». Боец за рулем резво стартанул, набрал бешенную скорость. «Козлик» подскакивает на ухабах — Андрей времена от времени бодал головой брезентовый апогей.
Зельдович повествовал неодинаковые разности. Он не терпел молчания, его не заботило, внимают его или дудки — болтал безостановочно.
Андрей внимал и не слышал. Мысли всего об испытании. И желал бы от них отвязаться, ага они, безжалостные, не согласны отступиться, впились в мозги. Вдруг его внимание притянула тема, на какую свертел Зельдович.
— Вот мыши. Вроде бы безмозглые твари, — виделось, Зельдович размышлял сам с собой. – Ведь, виделось бы, всё у них на рефлексах. А твари эти знают нечто таковое, что и люду недоступно. Беседовал вчера с биологами. Они зафиксировали потрясающий факт: полевые мыши за несколько суток до испытаний изделия бегут с искушенного поля.
Искушенным полем зовется стрельбище, на каком коротали испытания атомных и водородных бомб.
— Бегут плотными рядами. Покидают кровные места.
Зельдович кинул взор в окно «козлика».
— И откуда им становится знаменито, что люд собираются обделать геена?– после спроса длительно немотствовал. Вновь заговорил: — Кто им сообщает?И будто?Какие у них каналы передачи информации?Всё знаю в физике. Знаю, будто возникла Вселенная и чем она закончится, а этого: откуда мышам знаменито, что мы ныне будет потрошить вашего поросёнка – не знаю. И вообразить не могу: у кого выяснить?
Он не отрывал глаз от степи за окном машины.
— Дозволителен, я обитатель этих мест. Незамысловатый советский казах. Пасу баранов. А сквозь неделю взрыв, какой обернет меня в пар. И никто мне не подаст трубный глас свыше, — сделал паузу, — или сигнал снизу, от бесов, что вскоре тут начнётся таковое, что и геена покажется холодильной камерой, потому важнее сматываться куда подальнее вкупе с отарами. А, может, и баранов кинуть, самому бы спастись…
— Здешние обитатели в безобидном месте, — напомнил Андрей.
— Однако Небосвод тут ни при чём: приехали бойцы, без церемоний погрузили пастыря и его фамилию в грузовики и отвезли подальнее. А мыши без боец знают: мы с вами придумали взрыв, какой изничтожит всё живое в радиусе десяти километров. Откуда таковая осведомлённость?Какой мышиный господь их извещает?По какому телеграфу?– длительно немотствовал. – Вот бы чем заняться. А мы какой-то ерундой… Давай взорвём. Давай разнесем все к… — он полоснул матерным речением. Андрея век огорчала натужная и нарочитая матерщина Зельдовича, в ней проскальзывало вожделение показать генералам: я — ваш!мы одной крови!Алкая как-то кинул:
— Матом не возвестишь атом!
Андрея мыши навели на записки об убогой горнице на Сретенке, какую они с Клавой снимали. Дикая гвардия безбоязненно маршировала по полу. Годовалая Таня взирала на них с любопытством, а Клава визжала от брезгливости. Он тогда изобрёл забавную мышеловку, за ночь до десяти диких зверушек приканчивала, однако их не становилось крохотнее. А, оказывается, надобно было пугнуть мышей угрозой взрыва изделия.
— Древний человек, скорее итого, был будто мыши – подобный же интуитивно душещипательный, — очнулся Зельдович.
— Что вы владеете в виду?- обернулся к нему Андрей.
— Тоже получал какие-то предписания. Свыше. Человек каменного века шестым или десятым ощущением ощущал ход космических процессов. Он не мог сформулировать, что собственно ощущает, потому истолковывал их будто акт неких длиннейших сил, ворочающих Вселенной. И потому если вдруг на него нисходило: надобно безотлагательно покинуть обжитое пункт, то объяснял это волей Неба – и уходил. Биологи взговорили мне, что звериные, — псины, куры, ехидны — заблаговременно знают: будет землетрясение. Или потоп. Или цунами. Знаете, что таковое цунами?
— Дудки.
— Цунами – это гигантские волны, высью метров десять, накатывающие с океана на сушу. Японцы с этим явлением беспрерывно владеют девало, потому слово японское. Обезьяны за несколько часов до прихода цунами вздымаются на возвышение. Некто даёт им сигнал. Таковские сигналы получал и древний человек. А мы затеряли таковскую ценную способность – предугадывать предбудущее. Потому и занимаемся этой ёбаной бомбой.
Андрея поморщился от матерного слова. И непроизвольно перекосился на солдата-водителя, однако не из-за мата Зельдовича, — при инородном невозможно было величать изделие бомбой. Истина, люд из Первого отдела проложили с водителями инструктаж: ввек и нигде не повторять фразы, услышанные от доверительных пассажиров – это великая государственная затаенна. Итог очутился неожиданным: водитель, прикрепленный к Зельдовичу, перестал использовать нецензурные речения.
— Ведь безвременно или поздно настанет момент, когда мы, американцы, еще некто – примерно, китайцы, шведы, зулусы наделают столько… — отметил взор Андрея на бойца, потому использовал верный термин, — столько изделий, что с дольним шаром, а значит, и со всей цивилизацией можно будет кончить за пару часов. И никто не подаст сверху сигнал: ребята, бросьте в покое эти бесчеловечные игрушки, займитесь чем-нибудь человечным. – Зельдович поднял бельма ввысь, будто ожидая предписания. — Зачем Небосвод не беспокоится о нас?Нехай мы погрязли в грехе, нехай сто один на девай нарушаем всякую из десяти заповедей, нехай врём, раболепствуем, прелюбодействуем, предаём друзей… — в голосе вскрылась жидкая для Зельдовича горечь. — Однако мы не безнадёжны. Не безнадёжны!
Замолк.
Андрей осознавал: он занимается адовым, нечеловеческим делом.
Осведомил: ради успеха этого безжалостного девала жертвы кладут немерянные.
Дабы получить в своё владение ядерное оружие, с затратами Сталин не почитался. У стороны, разбитой после войны, голодной, придавленной трепетом, безжалостно отнимали остатнее, дабы он, Андрей Сахаров, ощущал наслажденье, занимаясь в своё блаженство прекрасной физикой. Его переживания никого не интересовали, от него дожидались бомбу. Термоядерную. Берия на одном из совещаний обронил: «Без штанов останемся, а бомбу сделаем». Завертывались люд в урановых рудниках. Свинцом нависла над царством ипохондрия миллионного крестьянства. Из заключенных в каторжных лагерях выкачивали силы, здоровье, а дробно – забирали и бытие ради того, дабы он, Сахаров Андрей Дмитриевич, владел возможность конструировать игрушку, коей ничего не стоит смести всё живое с рыла Земли…
Сунулся в окно — белесый снег, сиротливые былинки. Однозвучный внешность почитай бесснежной степи убаюкивал, однако мысли о бомбе не стёр.
Вспомянулось: с уральского завода привезли плутоний. Теоретики командируй глянуть: будто же выглядит заряд их изделия. Ничего необычного — заурядные на внешность кусы обработанного металла. Зельдович взговорил тогда адскую по своей сути фразу: «В всяком грамме этого, — взял в десницы один-одинехонек из кусочков, — запрессованы тысячи, а может и миллионы человечьих жизней». Он владел в виду не всего зеков, промышляющих уран в рудниках, а и жертвы атомной войны. Если она, безусловно, грянет. Грянет, если судить по воинственным заявлениям американцев…
Зельдович вновь воскрес. Тема разрушения не отпускала его.
— Я вдалеке не уверен, что человечество вообще сохранится ещё алкая бы… давай, алкая бы сто лет. Оно упрямо и тупоголово идёт к той грани, за коей возможность самоуничтожения становится реальной. Вряд ли человечество схватится и отыграет назад, — кинул взор на Сахарова. – Мы с вами проходим натуру разрушения. Таковские же любопытные жрать и в Америке, и в Англии, во Франции. Мы устанавливаем эксперименты, вот ныне очередной — проверим, можно ли извести миллион-другой двуногих тварей?Земля, в сути – это пороховая бочка. И ведь аккурат разумник в далёком предбудущем придумает спичку, коей можно подпалить всю материю. Вы знаете, что это элементарно сотворить: четыре атома водорода в морской воде соединить с одним атомом гелия — и сгорит Земля. А люд даже не поспеют догадаться, что происходит — улетучатся. Во Вселенной жрать сверхновые звезды. А что если это будто один те цивилизации, какие дошли до нашего уровня развития и ретировались отдаленнее, бессчетно отдаленнее?Выискались изобретатели, какие алкали всё вкусить. Вкусили — и кончилась планета… Неужели в самом деле верно, что из-за человечьих страстей и безголовых обычаев мы осуждены на самоуничтожение?Что на Земле не останется ничего заслуживающего сохранения?… Временами мне будто, что человек – это ляпсус природы. Эволюция на люде забежала в тупик.
Зельдович увлекательный рассказчик. Заостренный на язык, в речениях не стесняется, безжалостно вторгается в любую тему, разгадывал любую тайну. Временами предельно капитальный, временами – к сожалению, бессчетно гуще – в нем взимал апогей буффон. Башковитый, циничный буффон. Остроты его были жгучими, не век забавными, другой один они пересекали линию, за коей начиналась пошлость. Природное остроумие сочеталось в нём с абсолютным отсутствием больших душевных переживаний. Сегодняшние испытания настроили его на волну Апокалипсиса. «А взялся — с мышей», — автоматически отметил Сахаров.
Его восхищал норов Зельдовича – блещущий интеллект, прозорливый взор на реальность. У Якова Борисовича несокрушимая воля – если становил перед собой мишень, добьется её, чего бы это ни стоило. Раскованность, огненный темперамент, какой необычно безудержно прорезался в взаимоотношениях с бабами – аппетит на них у него зверский. Однако временами невозможно было осмыслить: болтает он всерьез или глупца валяет?Завхоз ФИАНа повесил в конференц-зале гигантских размеров репродукцию картины «Утро нашей родины», на ней выписан Сталин с плащом, перекинутым сквозь десницу, на зелено-голубом фоне безукоризненного неба, аккуратненьких колхозных пустотелее и могучих строек коммунизма. У вождя обаятельный прищур до приторности сердечнейших глаз. Зельдович длительно стоял перед полотном, впоследствии продекламировал проникновенным голосом: «Ощущаю удар от энергетики образа вождя». Вынес паузу и добавил: «Благоговею перед его гением». «Не хватало ещё и упасть на колени», — покумекал Андрей. Однако Зельдович, видаемо, постановил, что коленопреклонение — это перебор, а настолько бы запросто: его не излишне отягощало, что о нем кумекают облегающие. «Яков Борисович – законченный циник», — залпом после знакомства с ним нашел Боря Шляхтер. И в голосе восхищение.
Зельдович — великолепный собеседник, однако всего если в серьёзном расположении, будто ныне. Они – Зельдович и Сахаров – великолепно ладили. Ни одного конфликта за почитай десять лет, будто знают дружок дружка. А ведь Андрей придумал конструкцию изделия, чем напрочь перечеркнул идею, какую несколько лет разрабатывал Зельдович. Ныне эта конструкция будет вкушена. Живьём можно будет завидеть прекрасную физику.
— Когда человечество поумнеет, проклянут нас, — закончил Зельдович.
…Сквозь два с половиной часа физики добрались до заметливого пункта — в 40 километрах от предполагаемого эпицентра взрыва.
И в тот же момент подкатил чёрный сверкающий лаком «ЗИМ», из него вылез председатель Государственной комиссии маршал Неделин. За ним показались Курчатов, Ванников, Харитон.
Они исчезают в командном блиндаже – мощном сооружении из бетона. Там аппараты связи с Москвой. В Москве взрыва ожидают Хрущёв и Жуков.
Возле с блиндажом — смотровая трибуна. Её заняли генералы и ученые. Покойно сидя в креслах, можно, будто в кинематографе, следить за грандиозной картиной взрыва. Однако собственно во времена взрыва трибуна запустеет — безбоязненных проверить на себе могуществу взрывной волны не найдётся. А, может, и вскроются?Те, что не веруют в мощь шквала от ядерного взрыва. Однако вряд ли — люд грамотные, знают о последствиях.
Слева от трибуны раскинули своё хозяйство суетные ребята из киносъемочной группы. Им не повезло: видимость неважная, над степью мглистая курево. Оператор валандается с кинокамерой на треноге. Другие киношники нагреваются у костра.
Степь накрыта филигранным пластом снега, сквозь какой торчат сухие ковыльные стебли.
Когда болтают о полигоне, на каком проводятся испытания, то значат его: поле. Сообразно документам — искушенное поле. В десяти километрах от эпицентра восстали приборные башни, они напоминают гусей, сидящих на земле на поджатых лапах с поднятой шеей и вытянутым вперёд трёхметровым носом. В носе размещается измеритель давления ударной волны, а под треугольным телом подземный каземат с осциллографами, аккумуляторами, приборами, автоматикой.
На трибуну вздымается маршал Неделин. Возле с ним Ванников, глава итого атомного проекта — низенький, бодрый и больно развеселый толстячок…
По каменному лику маршала невозможно найти, какие эмоции им владеют.
Другие волнуются. Кто броско, кто сдерживает эмоции – однако волнуются все.
И Андрей неожиданно для себя ощутил: коленки вянут от неглуб/окой вздрагивай.
Неделин запускает на учёных гордый взор. Поворачивается к Ванникову:
– Борис Львович, повесили народ анекдотом.
— Что?– Ванников непонимающе взирает сверху долу на Неделина. — Ах, анекдот!– радостно догадался он. – Извольте. Ватага разъярённых дядек врывается в кабинет директора фабрики резиновых изделий. «Ваши презервативы рвутся!» — вопит здоровенный крушила, возглавляющий группу недовольных. Из-за его горбы выглядывает щуплый старикашка с палочкой и добавляет жалким голосом: «…И гнутся!»
Неделин поощряюще хохотнул. Генералы и полковники поддержали маршала бодрым гоготом.
Сахаров вспыхнул.
Он давненько присматривается к маршалу. Красавец-мужчина в отличной плотской фигуре. Плотная кряжистая фигура. На машистой солдатской груди позвякивают ордена, чуть возвышеннее – звезда Героя. Волевое лик, ледяной взор, мужественный профиль. Бельма враждебно-требовательные, башковитые. Голос у маршала негромкий, однако с таковскими стальными модуляциями, что с первого его звука удобопонятно: прекословий не потерпит.
Андрея коробило несоответствие башковитого волевого рыла маршала и скабрезность его высказываний, вульгарность поведения. После очередного испытания Харитону принесли технические записи с осциллографа — на плёнке, еще влажные. Невзначай и Неделин при этом очутился. Посмотрел и болтает: «Хреновые у вас фотографии ладят. Завтра покажу свои». На другой девай запускает на стол кипу цветных фото, веером рассыпались они поверх графиков. На них — крали в первозданном облике. Рафинированный Харитон не знает, что взговорить — всего ушки алеют. Вымученная усмешка, однако чувствовалось: лишь природная деликатность удерживает его поставить маршала на пункт. А Неделин мощно расхохотался…
Андрей взял бинокль, навел на небосвод. Орлы безмятежно висят в вышине.
Вновь воскрес динамик. Выразительный голос диспетчера:
— Готовность номер один-одинехонек!
По этому сигналу вытекало сойти с трибуны, возлечь на землю мурлом долу, ногами к взрыву. Офицеры засуетились, выбирая пункт, где покойнее возлечь. Слева от трибуны убежище в облике долгого бетонированного окопа в абсолютный рост, перекрытого бревнами и пластом земли. В окоп никто не полез — из него ничего не завидишь.
Руководство исчезло в командном пункте.
— Надеть предохранительные очки!– приказал репродуктор.
Сахаров впихнул десницу в карман, где валялись чёрные очки, отхватил их, натянул на чело.
— До сброса осталось пять минут… Четыре минуты… Три минуты… Две минуты… Одна минута… Нуль!Бомба низвергнута!
Пилот подтвердил:
– Сброс произведён!
— Возникло!– чей-то интенсивный вскрик.
Репродуктор однозвучно под мерный стук метронома ведёт отсчет:
— Одна минута!Тридцать секунд. Двадцать… десять… пять… четыре… три… два… один… Нуль!
Андреева идея вырвалась на волю.
Безмолвие.
Сахаров концом бельма отметил: Зельдович прильнул к земле, прикрыл лик рукавом. И тут же в Андрея влезло тепло, налилось с затылка в бельма — они сами собой зажмурились. Раздался краткий визгливый треск, будто электропровода сомкнуло. И отозвалась трепетом земля.
Отворил бельма, однако ничего не завидел. Напугался: не ослеп ли?! В тот же миг настолько грохнуло, что залп пушечной батареи над головой показался бы выстрелом из охотничьего ружья. Больно, будто доской, ахнуло по ушам. Важнецки, что после вспышки он непроизвольно зажал их меховыми варежками.
Вторичный грохот напугал многих, кто, постановил, что всё уже закончилось, и поднялся с земли.
Оператор кинохроники невзначай настал на костёр, упал, комбинезон задымился на коленях и мамоне. Киношник, обезумев от облика жара, подскакивал и вопил:
— Световое облучение!Я пламенею!Пламенею!Избавьте!
— Глядите!Глядите!– прокричал Зельдович, простерши десницу в палестину взрыва.
Было на что взирать: по степи бежит ударная вал, отчётливо выделяющаяся в духе в облике иллюзорной полусферы. Добежала и как-нибудь толкнула Андрея в бюст, свалила с ног. Сквозь несколько секунд накат новоиспеченной волны, однако он уже легче, это вернулся в пустоту мятый атмосфера, по-научному — вал сжатия.
Сахаров приподнялся, и автоматически глянул в небосвод: где орлы?Изловил взором: они, отчаянно цепляясь за атмосфера обожженными крыльями, медлительно скользят долу. И тут хлёстко ахнула вторая взрывная вал, раздался грохот, напоминающий выстрел мощнейшего орудия, и над степью прорычал громыхание. Орлов подкинуло ввысь, впоследствии стремительно понесло к земле.
Над горизонтом сверкнуло зарево, из какого возник расширяющийся белокипенный шар. Сахарова ослепила молниеносная смена темноты на свет, однако он ухватил буркалом пузырящееся огромное облако, под каким растекалась багряная пыль. Нарисовался пылающий бело-жёлтый мир, в доли секунды он пооранжевел, впоследствии адресовался ярко-красным, коснулся линии горизонта, сплющился. И тут же всё заволокли тучи пыли, из каких вздымается гигантский дымящий серо-белый шар — с багряными огненными проблесками по всей поверхности. Между шаром и клубами пыли разбухает ножка гриба. Небосвод пересекли линии ударных волн, из них возникают молочно-белые полотна, вытягиваются в конуса, острым росчерком дописав законченную картину гриба.
Исподволь шар оформился в облике шляпки — с землей её связывает ножка, неправдоподобно гладкая по сравнению с тем, что Андрей видал на карточках всегдашних атомных взрывов. У основания ножки продолжает вздыматься пыль, однако бойко расстелилась по поверхности земли.
Андрей ощущает невиданное ощущение летящего экстаза. Восхищённого изумления. И, чего никак не дожидался — ярости. Ярости первобытного человека, завалившего мамонта.
Чудный атмосфера!Дышится воздушно, упоительно. Осведомил: после ядерного взрыва атмосферу заполняет озон, однако не видел, что от этого атмосфера становится бодрым и свежим, будто лобзание ребятенка.
Зельдович подбежал к Сахарову, ликуя и пританцовывая:
– Вышло!Вышло!Всё вышло!– и кинулся обнимать. Сахаров ощутил неловкость.
Все были не в себе.
Сквозь несколько минут шар занял полгоризонта, набрал черно-синий колер, отчего внешность его стал зловещим. Верховым вихрем его сносит на зюйд, в палестину пустыни.
Из блиндажа сходят Неделин, Курчатов, Ванников, Харитон, военное, административное и партийное начальство. Ванников трогает десницей лиловую шишку на скобленном черепе. От сотрясения в блиндаже обрушилась штукатурка, и отвалившийся кус потрафил напрямик на министра. На мурле Ванникова отрада.
Курчатов нашел буркалами Сахарова, подошёл и неожиданно склонился в абсолютном поклоне:
— Тебе, избавителю России, благодарность!
Натурально прозвучала эта напыщенная фраза. Ненатуженно. Нелицемерно.
Андрей порозовел.
Неделин торжественным голосом прокричал:
– Товарищи, поздравляю вас с успешным испытанием изделия. Всего что названивал начальный секретарь нашей партии Никита Сергеевич Хрущёв. Он поздравляет всех участников создания водородной бомбы – ученых, инженеров, рабочих, всех, кто принимал участие в создании и испытании изделия. Особо Никита Сергеевич выканючивал меня поздравить, облапить и облобызать Сахарова за его огромный лепта в девало обороноспособности нашего великого Советского Альянса.
Маршал обнял Сахарова и впился облобызаем в щёку.
Сахаров не осведомил, куда деваться от неловкости. Не боготворил быть в фокусе официального внимания. Маршал вопросительно вылупился на него, будто ожидал чего-то величавого. А дожидался он по военной моде, что Сахаров, вытянувшись в струнку, поедая буркалами начальство, отрапортует: «Предназначаюсь Советскому Альянсу!»
Не дождался.
К Сахарову ринулись арзамасские коллеги — обнимали его, болтали что-то бестолково-восхищённое, поздравляли. Экстазу не было гроба и края. Андрей принимал поздравления с ошеломленным, растерянным ощущением.
— Давай что, в поле?– Неделин посмотрел в палестину, где всего что покачивался летальный гриб. — Посмотрим, что натворили товарищи ученые, – и тоном приказа: — Товарищ Сахаров, вы со мной.
На разинутых «газиках» подъехали к контрольно-пропускному пункту. Натянули защитные комбинезоны, в верхний кармашек впихнули дозиметры, награди противогазы – и не разберешь, кто маршал, а кто физик.
«Козлики» мчатся по степи. Впечатление, будто пересекают поле грей после сокрушительной битвы: пушки — на боку, с танка сорвана башня, другой танк пламенеет. Валяется танковое орудие, а самой бранный машины дудки. Самолёты с надломленными крыльями и отвлеченными хвостами. Грузовики обернулись в исковерканные обожжённые каркасы. Возле с участком железной стези валяется цистерна колесами к небу. Из окопов гвоздит чёрный жирный дым. И всюду покорёженные узлы механизмов, груды кирпича, тлеющие бревна.
Мимо промчался танк — на броне полковник, за скобы придерживаются ещё несколько офицеров. Бельма у них безумные. На котелке полковника шапка, десницы без резиновых перчаток. «Ведь настолько невозможно!Радиация!– автоматически отметил Сахаров. И поставил диагноз: — Безумец!».
Вдруг «козлик» сбавляет ход, визгливо тормозит — упёрся в орла с обожженными крыльями. Он подскакивает, пробует взлететь — разводит крылья, напоминающие костяк птеродактиля, однако у него не получается и на миллиметр откачнуться от земли. Бельма могучей птицы мутные, световая вспышка сожгла ретину. Офицер выскакивает из машины и большим ударом ноги перебивает орлу шею. Птица распласталась на земле, мертвая и жалостная.
Машины мчатся отдаленнее. Вид убийственно монотонен: опалённая земля, груды металла.
Навстречу грузовики, на каких вывозят с поля подопытных звериных – псин, коз, кроликов. Сахаров отводит бельма: взирать на мучения зверья невозможно.
Медлительно обогнули разбитые здания — особенно возвещены, на них проверялось акт ударной волны и теплового излучения. Полыхают пожары, из-под земли гвоздят струи воды из изовавшихся водопроводных труб, под колесами скрип стекла, вылетевшего из окон.
Сахаров вспомянул: два года назад на совещании у Берии обсуждался план подготовки к испытанию первой термоядерной бомбы — его, Андрея, конструкции. Начальство полигона доносил, по каким азимутам, на каких расстояниях и сколько будет возвещено зданий и неодинаковых сооружений, где и какая будет расставлена военная техника, будто на них воздействует ударная вал…
Берия приходил во всё более взбудораженное состояние. Бешенство сервировал его лик. Он взялся кидать диковинные, несвязные спросы, на какие никто не осведомил, будто отвечать. Наконец абсолютно вышел из себя, понёс что-то вообще несусветное. Исподволь дошло: он спрашивает, дабы на искушенном поле было изничтожено всё. Сметено до основания. Помолчал и добавил зловещим шёпотом: «Дабы стало страшно». Боязно стало присутствующим на совещании. Сахаров заприметил, будто сидевший возле академик Садовский, научный глава полигона, вжался в стул…
Пламенеет нефть в расплюснутом нефтехранилище, непроницаемый дым стелется до горизонта.
Чем задушевнее к эпицентру взрыва, тем сумрачнее, мрачнее, беспрогляднее. Нырнули под чёрную тучу, притиснувшуюся к самой земле. Похолодало. Почитай ничего не видать. Солдат-водитель включил фары, уменьшил скорость. Зельдович толкнул Андрея и жестом показал: проверь степень радиации?Он включил электрический фонарик – стрелка дозиметра вздрагивала возле нуля. В котелке блеснуло: «Этого не может быть!» И угомонил себя: прибор неисправен.
Посветлело. Туча уплывает на юго-восток. В полумраке угадывается волнообразная тёмная пустыня. Земля взбухла долгими буграми, похожими на застывшие морские волны. «Газик», преодолевая эти волны, то задирает нос к тучам, то чуть ли не утыкается в землю.
Встали в нескольких десятках метров от эпицентра взрыва. Грунт накрыта черной стекловидной оплавленной корочкой. Неделин живо соскакивает с переднего сиденья. Прошёлся по хрустящей стекловидной поверхности. Освободил противогаз. Сахаров покумекал, покумекал — и тоже вышел из машины.
Атмосфера сквозист, пыли не видать.
«Вот и всё», — покумекал Сахаров. Он завидел свою дума в деянии. Трагический итог его идеи — разрушение и конец. Конец и разрушение.
Радости не было. И счастье сомкнулось. Башка разламывается от ужаса: «Господи!Ага что же это мы творим?!!!»
Самое адово оружие на земле физик создал в 32 года
Ввечеру событие помечали в столовой для руководства.
За неделю до испытаний начальство военторга встретил три спецвагона – Москва прислала. Чего всего не было в них: утонче вина, чёрная и красная икра, окорока, колбасы, гнилы… Бойцы наловили в Иртыше стерляди. Из Алма-Аты самолётом заброшены фрукты и овощи.
Неделин устраивает для ученых, разработчиков первой термоядерной торжественный ужин.
Входя в зал, Сахаров услышал фрагмент тары-бары-раста-бара маршала с патроном полигона:
— Выступи в военной части на похоронах. Напиши послание родителям. Ага не корявыми словами, а подыщи теплые, дабы за давлю брали…
Андрею показался тон маршала: душевный. Можно взговорить, отеческий. Покумекал: «А не подобный уж он и солдафон…»
— И беспременно напиши: их сын погиб при выполнении величавого боево¬го задания, — продолжал наставления Неделин. — Побеспокойся о пенсии.
— Будет исполнено, товарищ маршал!
Во времена испытаний завалило бойца в землянке, обрушившейся от взрыва. Безголовая конец. А грешен он, Сахаров. Грешен в смерти орлов. Опять ахнуло ощущение ужаса.
Приглашенные – ученые, теоретики, конструкторы, военные — усаживаются за мощно сервированный стол.
Коньяк пролит по хрустальным кубкам.
Неделин кивает Сахарову:
— Андрей Дмитриевич, вы у нас ныне именинник, начальный аккурат — ваш.
Сахаров взимает кубок, вздымается.
— Я предлагаю дербалызнуть за то… — он встал, будто споткнулся, посмотрел на Неделина, тот ободряюще ему подмигнул. Андрей продолжил, от беспокойства грассируя бросче всегдашнего: — …выпить за то, дабы наши изделия взры¬вались успешно на пустынных полигонах и нико¬гда, — опять остановка, — …и ввек над городами, в каких жительствуют миролюбивые люд.
Над столом повисает тугое молчание. Таковое впечатление, будто Андрей обронил оскорбительную фразу. Люд в погонах непроизвольно завернули головы в палестину маршала, ученые – в палестину Сахарова.
Неделин внимательно всмотрелся в Сахарова, усмехнулся. Берёт кубок, вздымается. Длинная пауза. Болтает угрожающе-задушевным тоном:
— Позвольте рассказать притчу. Дед молится перед ико¬ной. Выканючивает Господа: «Навести и укре¬пи, навести и укрепи». А бабка валяется на печке, внимает, ага и подаёт оттуда голос: «Ты, Ваня, молись всего об укреплении, навести я и сама сумею!»
Маршал сделал паузу и со сталью в голосе:
— Настолько дербалызнем же за укрепление оборонной мощи нашей великой державы. А уж навести – бросьте это решать нам, товарищ Сахаров. Настанет девай — и наши самолёты с нашими ядерными бомбами возвысятся в атмосфера и оглушат ворога в его логове, в Вашингтоне, в Лондоне… — сделал паузу и визгливо: — в Иерусалиме. Давай, поехали!
Неделин залпом выпивает коньяк.
Несколько минут в горнице бьётся безмолвие, затем все заговорили интенсивными голосами и неестественно громогласно.
Андрей поджался, на мурле выступила алебастровая бледность, алкая, когда сталкивается с хамством, всегдашне алеет.
Неделин, не глядя на Сахарова:
— Товарищ Сахаров, а что вы не пьёте?У вас иное взгляд?Настолько мы над ним поработаем, и оно станет верным.
— Кто это — мы?– Андрей удивился грубости своего спроса.
— Мы — это партия большевиков. Мы таковая могущество, что любому хребет сломаем. Крушили и будем крушить. Кто бы ни был. И вы, Сахаров, не будете исключением. Если восстанете на нашем пути, то…
Тут впрыгнул Зельдович, на его мурле перемешаны серьезность, подобострастие, издёвка.
— Товарищ маршал!Вашими устами глаголет истина. Я бы даже взговорил: научная истина. Истина в остатней инстанции. Потому я предлагаю выпить… — он сделал выразительную паузу. Неделин подозрительно вылупился на него: неужто опять придется вручать жёсткий отпор?Сахаров осмыслил по тону Зельдовича, что тот глумится над маршалом, и сейчас ввертит какую фразу, удобопонятную всего им, ученым, а люд в золоте погон ничего в ней не поймают. – Я предлагаю выпить… — повторил Зельдович, и возвысил голос: — предлагаю дербалызнуть за нас, поджигателей войны.
В зале пролилось облегчение. Все перевернули в пасть стопки, потянулись за закуской. Волной прокатился говор, какой с всякой минутой и с всякой дербалызнутой стопкой крепчал, настолько что сквозь час обернулся в безалаберный гул.
Аккурат Андрея позабыт.
Сахаров безгласно дербалызнул коньяк и до гроба мероприятия не отворил рта. Он не мог разобрать ни одного слова, что бросались возле. Подавленность и опустошенность взяли им. Андрей давненько осознал: он образовывает оружие. Оружие чудовищной мощи. Однако ввек не задумывался, в чьи десницы влетит это чудовище. Его оскорбила беспардонная циничность того, кто владеет воля над ним. Оскорбило пренебрежение к тем, кто наполняет насильно его воля – к учёным.
Андрей вспомянул, будто он очутился в Проекте.
Могущество взрыва водородной бомбы составила 1,6 миллиона тонн тротила. Земля в радиусе нескольких десятков километров обернулась в стекло.
Фото: ИТАР-ТАСС
* * *
Сквозь месяц после того, будто Сахаров отказал Курчатову, его уже никто не спрашивал: алкает он заниматься урановой темой или строит другие планы жизнеустройства?Вынудили алкать!Случилось это затрапезно. Будто всегдашне, в кабинете Тамма назначен пятницкий семинар – для своих. А свои – это сам Игорь Евгеньевич, Сахаров, Ромашкин, Беленький, Гинзбург. Когда собрались, Тамм плотно затворил дверь.
— О том, что я вам доложу – никому, – помолчал. Впоследствии с налётом несвойственной ему торжественности, перемешанной с таинственностью доложил: – Вышло постановление ЦК и Совета Министров о нашем институте. Сообразно постановлению создаётся особая исследовательская группа. Я назначен главой группы. Вы – члены группы. Задача группы – теоретические и расчётные работы с мишенью выяснения возможности создания водородной бомбы. Этой же работой занимается группа Зельдовича в Институте химической физики.
Сахаров не придал особого значения извещению Тамма. Уже случалось: та или другая труд попадала под правительственное постановление. Ничего в их деятельности от этого не менялось, отчитался по заказанной теме – занимайся своей. В этот один Андрея вынудила задуматься реакция Захара Беленького. Когда вышли из кабинета Тамма, он со злостью кинул:
– Итак, наша задача – лизать гузно Зельдовича.
Андрей не поймал, что Беленький владел в виду. Покумекал: Захар попросту недоволен, что его отрывают от боготворимого изыскания. Беленький сосредоточен на теории электромагнитных ливневых процессов в космических лучах., а переключаться на инородную тему – кинуть боготворимое дитя. И ослушаться невозможно. Ведь им ныне вкалывать с Зельдовичем!
Зельдович нравился Сахарову. Прельщал непосредственностью, живостью, широтой взоров – на бытие, на науку. В тары-бары-раста-баре вмиг проявлялось его абсолютные познания физики. Любую тему обсуждал будто бы не всерьёз – подсмеиваясь. Временами, истина, его шутки по части баб становили в тупик Андрея: неужели интеллигентные люд могут позволять себе таковскую пошлость?
Беленький обозлён: они ныне на подхвате, на побегушках у Зельдовича. И с этим Андрей не согласен. Меры намечены – теория водородной бомбы. Будто сделать урановую бомбу – проступила ясность. Однако с водородной… Теория термоядерной реакции – лес глухой, в любом течении пробиваешься, предельно напрягая мозги. Тут и десяти Зельдовичам хватит пространства для розыска, творчества.
Сахаров осведомился Тамма:
— Будто познакомиться с итогами группы Зельдовича?
— Выведено, – кинул Тамм. – Наша группа вкалывает самостоятельно.
Андрея не должны были вводить в группу. Тамм ввек бы этого не возложил, он уже видал: Сахаров вырастает в великого теоретика. Однако директор ФИАНа Вавилов будто бы между прочим кинул Тамму:
– Игорь Евгеньевич, я слышал, Сахаров изводится с жильём, – помолчал и со значением добавил: – Надобно бы включить его в группу, тогда решится его квартирный проблема.
— Ощущаешь себя готовым к этой работе?– осведомился Дмитрий Иванович, когда Андрей во времена прогулки поделился с ним, чем будет заниматься. Опять преступил подписку о неразглашении – однако это же папа!
— Если беспорочно, это несильно расходится с тем, чем я сейчас занимаюсь. Теория плазмы – основное курс в создании водородной бомбы. Владею соображения по мю-катализу. Жрать идеи по разделению изотопов…
Давненько растаял нечеловеческий ужас, какой Андрей вкусил в августе 1945 года, когда пробежал заметку ТАСС о Хиросиме. Аккуратнее, ужас не растаял, а был отодвинут увлеченностью, когда взялся заниматься конкретной ядерной физикой и теорией плазмы.
Задача особенной группы Тамма сводилась к простому: создать теорию водородной бомбы, а впоследствии сличить её с расчётами Зельдовича по трубе – настолько именовался проект термоядерного устройства. И – если возникнет надобность – расчёты уточнить, исправить, дополнить. Кратковременнее, дать заточение всему проекту. Рутинное и капля вдохновляющее взять.
Вариант водородной бомбы Зельдовича видел собственно трубу, заполненную термоядерным горючим – дейтерием. С одного гроба пристроена урановая бомба. Бомба должна подорваться, дать импульс термоядерной реакции, а отдаленнее цепная реакция ветвится и ширится. Дольше труба – больше взрыв.
Два месяца Сахаров исследовал теорию. С испугом вскрыл: а знаниями-то по газодинамике располагает зелеными. Ага и астрофизику стоит подучить: физика звезд и физика ядерного взрыва владеют бессчетно всеобщего – элементарные капельки, проблемы пространства и времени. Звёзды и элементарные капельки похожи. Не могут бытовать дружок без дружка. Найдёшь ответ на проблема, будто показывает элементарная капелька – выведаешь многое о происхождении звёзд. И навыворот.
Размышлял он об этих объектах непрерывно. Кумекал, кумекал – и вдруг!Будто бессчетно значит в жизни учёного вот это – вдруг. Зельдович предлагает трубу. А зачем бы эту трубу не согнуть?И – обернуть в бублик?Залпом решается масса проблем. Бомба в облике бублика проще – и инженерно, и технологически. Внутри бублика шар. Или аккуратнее – орех. Костяк – атомная бомба. А скорлупа, аккуратнее, несколько скорлуп – пласты вещества, готового к слиянию – примерно, дейтерий. Впоследствии слой из вещества с тяжёлыми ядрами. Дозволителен, из свинца. Взрыв атомного ядра – всплеск огромного числа энергии в облике радиации. Всплеск излучения превращает свинец не попросту в пар, а в плазму, когда все внутриатомные связи уничтожаются. Давление вмиг вырастает в сотни один. Скорость реакций ускоряется – ураганно. Могущество давления сжимает водородный слой – он раскаляется до звёздных температур. И вспыхивает термоядерная реакция. Взрыв. Однако – уже взрыв водородной бомбы.
Когда Андрей рассказал в группе о своей идее, повисло молчание.
— Неужели настолько попросту?– простер недоверчиво Беленький.
И снесло запруду – заговорили все и разом, перебивая дружок дружка, загораясь новоиспеченными и свежими идеями.
— Похоже на слоёную булочку, – взговорил Фрадкин.
— Слойка!– гаркнул Гинзбург.
Тамм нагнулся над столом, стал бойко катать на листке бумаги.
— Андрей, не ожидал от тебя!– Гинзбург с сомнением взирает на Андрея. Гинзбург находил себя в теории возвышеннее любого в отделе, не исключая даже Тамма.
Сахаров порозовел.
— Дейтерий и тритий газы, – напомнил Беленький. – Будто из газа сделать слой вкруг атомного шара?
— Тритий дорог.
Андрей кумекал об этом затруднении, а будто его одолеть – решение ускользало.
Гинзбург подошёл к шкафу, вытащил книжку, присел на закраина дивана.
— Неважно, – взговорил Тамм. – Идея – вот что основное. Другое частности. Идея будет вкалывать. Аккуратнее, надобно вынудить её вкалывать.
— Не изреките, Игорь Евгеньевич, – возразил Фрадкин. – Свойства трития не изучены.
— Это частности, – повторил Тамм.
— А вот что можно сделать!– вскликнул Гинзбург. Возложил перед Таммом листок бумаги. – Всего что опамятовалось в голову.
Все сгрудились над столом.
– Дейтерий и тритий заменить литием, – взговорил Тамм. – Глянцевито!
— И что это даст?– Захар век настроен скептически.
— Литий ага в соединении с дейтерием – вещество твёрдое!– не обратил Гинзбург внимания на скепсис Беленького. – Лепи его вкруг ядра в каких угодно числах и какой угодно фигуры.
Тамм с любовью посмотрел на Гинзбурга.
— Внимайте!Внимайте!– возбудился Беленький. – Дейтерид лития во времена взрыва атомного заряда будет выделывать тритий. А он – важнейшее, что может быть в качестве термоядерного горючего.
Опять повисла безмолвие.
— Вот это ага!– прошептал Гинзбург. – Не накапливать тритий, а возложить в бомбу полуфабрикат, а из него атомный взрыв приготовит всё, что надобно для взрыва термоядерного.
— Железно болтая, владеть или не владеть тритий в самом начале – это проблема кинетики, – заприметил Фрадкин.
Тамм светился от блаженства. Не потому, разумеется, что в его отделе создавалось невиданное оружие безумной поражающей силы, а что – не обмишурился в Сахарове. Таковое мог придумать всего он, железный в логике и неожиданный в теории. Всего он мог навить подобный кинжальный удар, какой залпом рассек бездна узлов. Тамм гордился Сахаровым. Поддержал идею слойки. Тем более, что вариант Зельдовича с самого азбука будил у него большущие сомнения.
— Ныне самое противное: доложить об этом Зельдовичу, – взговорил Беленький. – Вижу, какую он зловоние возвысит.
Взаправду, Зельдовичу не позавидуешь в этой ситуации. Будто может воспринять любой созидательный человек, если ему взговорить: брось не помойку труд, какому отдал годы. Ага, годы!Зельдович и его группа занимались трубой с 46-го.
С первых дней группе пришлось привыкать к обстоятельствам секретности – чудным и, виделось, глупым. Выделили горницу: кроме членов группы, никто не владел лева в неё входить. Ключ от дверей – в доверительном отделе. Записи вести в особенных тетрадях, страницы пронумерованы. После работы любой листок, даже если на нём всего глупые каракули, – в чемоданчик. Закончил девала, запечатываешь сургучной печатью – у всякого своя!– чемоданчик и сдаёшь его в доверительный отдел. Под расписку.
Эта торжественная процедура поначалу веселила. Вскоре стала нервировать.
Беленький острил:
— Нарисуешь мир – доверительно, два мира – абсолютно доверительно, а уж если три мира – персоной важности.
Использовать слова уран, торий, нейтрон запрещено, вместо них в текстах красовались — олово, селен, нулевая точка. Хватало и абсурда: шифром для бериллия избран алюминий, однако был ведь и дюжинный алюминий. Оттого сплав бериллия с алюминием в отчёте выглядел будто сплав алюминия с алюминием. В документах машинистки пропускали спецслова, надеялось вписывать их от десницы. Тамм, декламируя очередной отчёт, чертыхался:
— Чёрт знает что!Безотносительно ничего невозможно осмыслить.
И самое забавное: Гинзбургу перестали выдавать его собственные отчёты. Очутилось, что он не на том уровне секретности, дабы владеть доступ к доверительным сведениям, какие сам же и сотворил.
— А то, что у меня в котелке – засекречено или дудки?– поинтересовался он у заместителя директора по режиму.
Тот с интересом посмотрел на голову Гинзбурга: жалко, что её невозможно отвлечь и отдать в начальный отдел.
Непроницаемым туманом Атомный проект окутывал дух затаенны. На всё, что дотрагивалось урановой бомбы, тут же плотоядно кидался гриф «Сов. Секретно» или «Сверх, сверхсекретно». И длиннейшая степень секретности – «Особая папка». Любую запись, нехай даже косвенно глядящую к работе, и даже если она вообще не включала доверительных сведений, по инструкции надобно ладить в особенных прошнурованных тетрадях или блокнотах с пронумерованными страницами. Хвостики шнуровки скреплены сургучной печатью. Тетради и чертежи в портфелях – владетель индивидуально опечатывал его своей печатью. После работы портфели отдать в Начальный отдел.
Свирепая ат мосфера насторожённости. Век надобно помнить: кто на каком уровне секретности. Водясь со ведомыми из иных секторов, не приходило в голову поинтересоваться, чем они занимаются, и они не влезали с спросами.
— Мне временами будто, что они – представители оккупационного порядка, – взговорил Кондауров.
Они – люд из органов. Беспардонные. Предельно хамоватые. Взирают на учёных будто на ворогов порядка, какие по какому-то недоразумению позволено прогуливаться без сопровождения овчарок. А учёные лютой ненавистью ненавидели чинов МГБ – их жёны и детвора запросто катались в Москву.
Орудовал на нервы порядок секретности. Это был даже не порядок, а образ жизни, определявший манеру поведения, образ мысли людей, их душевное состояние. И кара нарушителю грозилось нешуточное. Болтать, даже иносказательно, о работе в местах, где беседа могут подслушать инородные рыла, – алкая кто в Сарове инородный?– запрещено. Ходили слушки: всякий кубический сантиметр всех помещений прослушивается. Выискались энтузиасты, какие высчитали, сколько потребовалось бы аппаратуры для прослушивания, сколько расходовалось бы электроэнергии, сколько потребовалось бы персонала для обслуживания. Расчёты обнадёжили: дабы гарантировать тотальную прослушку, надобно возвести ещё один-одинехонек подобный же городок – для обслуживающего эти операции персонала. Всё равновелико расслабляться невозможно. Служба безопасности собирала детальнейшую информацию о деятельности сотрудников Объекта в былом и взаправдашнем, об их индивидуальной жизни, что болтают о политике. Всякий шаг записывался. Послания вскрывались и прочитывались. Т
елефонн
ые тары-бары-раста-бары прослушивались…
Андрей не обращал внимания на причуды секретности, замечать подобные мелочи – не по нему. Дробно забывал про долг – отдать чемодан секретчикам. Его возвращали от проходной, потому что начальный отдел спускал туда список: кто не сдал доверительные документы. Всякий один с Сахаровым повторялась одна и та же история.
Однако как-то его невнимательность к оформлению закончилась трагедией. Он написал задание математикам. И выслал его в институт, в каком проводились численные расчеты. Машинистка ФИАНа перепечатала задание, после чего, будто и предписано инструкцией, сожгла листок. Не составив акт уничтожения секретнейшего документа – а Андрей не проследил. Потому на другой девай листок с заданием значился будто бытующий. Гул поднялся адов. Объяснения машинистки, что она изничтожила листок, не принимались. Должна быть запись об уничтожении. Записи дудки. И дудки свидетелей, будто пламя испепелило сахаровские формулы. А если настолько, то листок влетел во вражьи десницы. Следовательно…
Андрей был на даче – ничего об этом не осведомил.
Когда взялся в институте, то даже его, небрежного к облегающим, оглушил сникший внешность всех, кто попадался на пути.
— Что-то случилось?– осведомился Андрей Беленького, ввалившись в отдел.
— Морозов застрелился.
Морозов – начальство первого отдела института. Беззлобный человек посредственных лет. Ходил в военной фигуре, однако без погон – отставник.
— Застрелился?– не осмыслил Андрей. – Зачем?
Беленький удивлённо посмотрел на него.
— А ты не знаешь?Затерян листок с заданием математикам.
— Какой листок?
— Ты катал – не помнишь?
— То, что я катал Тихонову?
— Ага.
Андрей великолепно помнил: на тетрадном листке в клеточку он написал задание на расчёт слойки. На листке вся геометрия водородной бомбы. На тот момент, вероятно, это был самый доверительный документ во всём атомном проекте.
— А зачем Морозов застрелился?
Беленький немотствует.
— Захар?
Расследовать ЧП приехал начальство доверительного отдела Первого основного управления с Лубянки. Это был человек, даже наружно будивший ужас: вставший взор белесых глаз из-под набрякших столетие. На час он уединился с Морозовым. О чём беседа – никто не знает. Девало было в субботу. Воскресенье Морозов проложил с семьёй. Баба запоздалее рассказала: с ней и с ребятенками был предельно нежен. В понедельник вошёл в кабинет за 15 минут до азбука работы. И застрелился.
Машинистку взяли. Она испарилась – навек.
* * *
Атомный середина в Сарове наметили КБ-11. Одиннадцатое конструкторское бюро.
Пространную территорию обвели тремя рядами колючей проволоки. Между ними вспаханные и скрупулезно разровнённые полосы земли. Доглядывать любого живого существа – даже воробья — на них отпечатывался чётко, будто на фотопластинке. Всякие три часа солдатский одеяние с овчаркой пробивался вдоль колючки, до рези в буркалах вглядываясь в полосу.
Обделаны места для засады.
Смотровые вышки.
И внутри недозволенной территории ряды колючей проволоки. Ограничивают волю тысяч заключённых. Они – строители первых объектов атомного фокуса.
В лесу прорубаются просеки.
На отдалённых лесных площадках возводятся железобетонные казематы с бронированными воротами – для экспериментов по взрывам.
Сотрудников КБ-11 разместили в монастыре. Бойко вырастают финские домики – для рядовых сотрудников, возводят деревянные коттеджи для научного начальства. Бойко удлинялась улица двухэтажных кирпичных домов – для обслуживающего персонала.
Конструкторский отдел, администрация и столовая заняли бывшую архиерейскую резиденцию – дом на длинные времена получило имя Алый дом.
Впустили механический завод с кузницей, литейкой и инструментальным хозяйством.
В Москве посвящённые в Проект осведомили: в отдалённых лесах сооружается атомный середина, однако где конкретно – секрет, большенный секрет. Кухарили к отправке на новоиспеченное пункт аппаратуру, оборудование.
Летом 1949 года Сахаровы снимали дачу. В Пушкино. Дача просторная – ныне зарплата Андрея позволяла выбирать благопристойное жильё.
27 июня визави дачи встала «эмка». Из неё выскользнул офицер. Козырнул.
— Товарищ Сахаров, вас будит товарищ Ванников.
Андрей не осведомился: зачем?Если Ванников – может быть всё, что угодно. Ага и обвык к вызовам на апогей.
Ванникова он завидел впервинку в начале 49-го – Тамма и Сахарова пригласили к патрону Первого основного управления. Андрей уже осведомил: ПГУ – условное звание для ведомства, по масштабу – министерство. Управление отвечает за атомную проблему.
По пути в палестину трёх вокзалов, где в одном из переулков было ПГУ, Тамм просветил Андрея о биографии Ванникова: владеет огромный эксперимент в руководстве военной промышленностью, военно-конструкторскими и военно-научными разработками.
— Борис Львович умён, потому крайне бережен, – повествовал Тамм. – И циничен. В начале войны был взят. Сквозь неделе две его не всего выпустили, и тут же назначили наркомом боеприпасов. Как-то он повествовал: попросил у Сталина бумагу, что его ввек вяще не возьмут. Изумительно, однако Сталин таковскую бумагу ему выдал.
— И что там написано?
— Сейчас припомню… Борис Львович демонстрировал мне листок, внизу подпись Сталина… – Тамм вылупился в окно. – Текст грубо подобный: я, Иосиф Виссарионович Сталин, знаю товарища Ванникова будто железного большевика, какой ни в чём аховом заподозрен быть не может.
Выехали на Комсомольскую площадь. Завернули вправо – в Новорязанский переулок – там дом ПГУ.
— Между прочим, благодаря Ванникову вы очутились в аспирантуре. Ваш патронный завод был в подчинении его наркомата боеприпасов.
Ванников встретил учёных в просторном кабинете. Оглушил необычностью облика – тучный, скобленная башка – и поведения: настолько и сыпал приговорками и анекдотцами. Нашутившись, перешёл к основному:
– Мы тут посоветовались и постановили: Сахаров переводится на беспрерывную работу к Харитону. Это необходимо для успешной разработки темы.
— Борис Львович!– зачастил Тамм взволнованно. – Сахаров – талантливый физик-теоретик.
Андрей вспыхнул.
— Он может сделать безмерно бессчетно для науки, – от беспокойства Тамм даже проворонил неизбежное слово «советской». – Необычно для самых величавых разделов переднего края. Ограничивать его работу прикладными изысканиями – абсолютно ложно. Не по-государственному. Это всё равновелико, что микроскопом заколачивать гвозди.
Ванников внимал вроде внимательно, слегка усмехаясь.
— Сейчас он разрабатывает тему…
В этот момент раздался зазвонист ВЧ – телефона особенной связи. Ванников освободил трубку, послушал – лик и поза его стали напряжёнными.
– Ага, они у меня.
Послушал.
— Что ладят?Беседуют, – бойкий взор на Тамма и Сахарова. – Колеблются.
Пауза.
– Ага, я вас осмыслил.
Пауза.
– Слушаюсь!Я передам им вашу мольбу.
Повесил трубку.
– Это Лаврентий Павлович. Он больно выканючивает вас встретить наше предложение.
Слова больно выканючивает – Ванников забавно выделил грузинским упором. И расхохотался.
Тамм и Сахаров переглянулись. Вяще беседовать было не о чем. И убеждать в пользе дел фундаментальной наукой – некого.
Когда вышли на улицу, Тамм взговорил:
– Будто, девало принимает серьёзный виток.
Ага, девало встретило подобный серьёзный заворот, что вздохнуть стало некогда.
Андрея увлёк подобный смерч событий, что мысли о Литвине бойко унесло из головы. Он ныне вхож в длиннейшие сферы. В таковские длиннейшие, какие всего жрать в стороне – в кремлёвские. Андрея не тяготила и не запугивала близость к начальству: можно рассмотреть вблизи, кто им правит. Составить о них зрелище.
Когда ему сообщали, что надобно быть на совещании, он ездил в ПГУ – и группа участников Проекта во главе с Ванниковым двигала в Кремль. В бюро пробелов хмурые люд в военной фигуре без знаков несходства выдавали пропуска, затем – несколько постов проверки: один-одинехонек офицер чётко испытывает вид и купюра, другой — пристально взирает напрямик в лик немигающими буркалами. Неизбежный проблема: дудки ли с собой оружия?Однако ни разу не вышарили.
Андрея первое времена дивили заседания Спецкомитета. В научной сфере дискуссии разгорались горячие, однако до индивидуальных оскорблений не скатывались. А в кремлёвском кабинете Берии брань висела подобный густоты, что временами сквозь неё не разглядишь собственно урановые проблемы.
Основное слово относилось, разумеется, Берии. К изумлению Сахарова, с ним дебатировали – Вознесенский, председатель Госплана, и Первухин, министр химической промышленности – члены комитета. И уж абсолютно немыслимое: Первухин орал нецензурно на Вознесенского, а тот всё же член Политбюро, старший в партийной иерархии. Уж не болтая о том, что он заместитель Сталина в правительстве.
Сахаров, очутившись впервинку в возвышенном кабинете, втихомолку присматривался к Берии. Ничего угрожающего в облике. А осведомил: одного слова человека в пенсне было довольно, дабы перекинуть миллион рабочих из одного района стороны в другой. Один-одинехонек росчерк его пера – без света и тепла мог остаться любой областной середина. Ради того, дабы навести ток на завод по переработке урановой руды.
Энергия в Берии бушевала. Воля, властность – в всяком слове. Он алкал знать всё – до тончайших деталей. И горесть тому, кто запинался, а уж если не осведомил деталей – Берия, не повышая голоса, болтал таковое, что проштрафившийся уже видал себя в Магадане. Истина, до этого девало не доходило. Аккуратнее, жидко доходило.
Не терпел пессимистов.
Академик Седов колебался: вынесут ли железнодорожный колея транспортировку массивных магнитов. Берия мерзло глянул на колеблющегося.
— Я видаю академик Седов не верует в могуществу Советской власти.
«При чём тут воля, если выговор о прочности стези?» – покумекал Сахаров.
Не веровать в могуществу Советской власти опасно – академик умолк. Однако ненадолго.
— Меня смущает болотистая грунт. Позволит ли она соблюсти надобную точность при монтаже магнитов?
— Ныне я бесповоротно уверился в вашем неверии в могуществу Советской власти.
Возникла замедление в производстве плутония. Ответственный за него – генерал Павлов. На совещании Харитон поднял этот проблема. Берия произнёс негромким голосом:
— Мы, большевики, когда алкаем что-то сделать, закрываем бельма на всё другое, – Берия зажмурился, и его лик обернулось в устрашающую личину. Отворил бельма, немигающе вылупился на генерала. – Вы, Павлов, затеряли большевистскую остроту. Сейчас мы вас не будем наказывать. Гадаем, вы исправите оплошку. Однако владейте в виду, у нас в турме места бессчетно!
Берия выговорил твёрдо турма вместо каземат. Прозвучало жутковато. Грозным знаком было и обращение на «Вы». Павлов сидел, повесив голову, будто, впрочем, и все остальные…
Невозможен на заседаниях Капица. Ему близ пятидесяти, однако на мурле мальчишеское наитие. До Сахарова доходили легенды о его неслыханной самостоятельности. О том, примерно, что вернувшись на отчизну из Англии, он поставил условие: в его институте не надлежит быть отдела кадров, а, значит, и представителей органов. И политбюро согласилось с этим, потому что Капица – научная размер мирового уровня….
Твёрдое впечатление: Капица избрал себе единую функцию на совещаниях – подчёркивать своё перевес над Курчатовым. Тон его высказываний наставляющий:
— Учёные делятся на три категории. Одни изводят все силы, дабы передвигать науку и человечество вперёд. Другие, и их большинство, влачатся возле с прогрессом, они не мешают и не помогают. Наконец, жрать люд, какие плетутся позади – э