А ведь глядя на него, ни за что не поверишь. Накануне юбиляр рассказал «КП» о секрете своей бессмертной молодости, о любви, о дебошах… Начальный проблема нам подсказала бытие.
Без телефона — я будто голый
— Ленком вам дом кровный, вы тут все на ощупь знаете. А вот всего что — мы видали — вам сценарий вручили какой-то. Дробно кличут в кино?
— Этот что ли?- ворочает в десницах большенный конверт Александр Викторович.
— Я его не взирал. Когда попросту настолько передают — это несерьезно. Вначале, будто правило, названивает режиссер или его помощник, повествует, что за роль, спрашивает, жрать ли у меня для этого времена… Однако, вы знаете, я сейчас к кинематографу больно скупо гляжу, даже более чем. Ага и ему самому похвастаться нечем, будто мне будто, ныне. Если и происходит что-то внушительное, настолько это на перстах можно пересчитать. Что-то важнецкое кладется на полку. Образцово, картина Сережи Соловьева «О любви», полотно «Кожа саламандры» — они нравятся мне не потому что я там снялся. Они важнецки и трогательны сами по себе.
— Ваши герои в кинофильмах «Сиротливая баба желает познакомиться», «Два билета на дневной сеанс», «Мой меньший брат», «Ты у меня одна», «Все будет хорошо», «Маломочная Саша», «Батальоны выканючивают огня» и настолько увековечены в сердцах… Однако у вас дудки ни одной роли запредельного злодея. Не предлагали?
— Будто это?А Сталин у Кончаловского?
— Это был самый суперский Сталин, потому что вашу добросердечную суть, мне будто, скрыть больно сложно.
— Ага ладно. Жрать одна таковая полотно — «Вожделение любви» по Куприну. Вот там у меня запредельно негативная роль-перевертыш — он подобный добросердечный и важнецкий, его полюбила барышня, а в гробе он очутился отвратительным предателем. Занимательная была роль.
— Вот ваш сценический Гаев в «Вишневом саде» — человек из былого, будто его в школе маркируют, мечтатель, краснобай и нравится бабам. Однако вот сколько в нем вас?
— Жрать какие-то вещи, какие нас объединяют по норову. На Гаева Захаров назначил двоих — Олега Янковского и меня. Однако Олегу не пришлось… Он был итого на двух-трех репетициях. А что дотрагивается Гаева — безусловно, я в нем нахожу что-то индивидуальное, свое.
— По критиканской традиции, если идеалист, балагур — значит, негативный герой…
— Ага, а для меня он позитивный, безусловно. Иное девало, что он не может выполнить свои идеи, алкая они не таковские уж глобальные.
— Я уж не знаю будто там было во времена Гаева, однако сейчас русский дядька аккуратно ослаб. Сидит в Фейсбуке и уже запамятовал, будто барышню разоблачить верно… Бабы ноют.
— Ага не запамятовал, дудки!Клянусь. Алкая ныне без телефона сам себя ощущаешь, извините, без верхней одежи. Это же ужасно, ага…
Раскроешься всем — будешь беспременно ранен
— А еще у вас была великолепная роль Клавдия в «Гамлете»…
— Вот в нем будто один доминирует тот самый людской сволочизм, какой Гамлет не разумеет, оттого и задает себе проблема — быть или не быть?
— Это Гамлет-то не сволочь?По-моему, сволочь побезукоризненнее Клавдия. Офелию одну взять!Ага я б его пристрелила.
— Ага, ага, безусловно. Однако это потому, что он будет под воздействием сильнейших эмоций… И мой Клавдий его разумеет — однако будто больного человека: «а, ты болен, а чего ты влезаешь туда и сюда?» Сформулировать это сложно. И вообще, сейчас конфигурация в театре доминирует над содержанием, к сожалению. Однако содержание невозможно терять ни в коем случае, потому что самое ценное, что жрать в театре, это совпадение фигуры с содержанием. Когда тут мухи, а тут котлеты — это ахово.
— А вот у вас еще была роль в спектакле «Диктатура совести»… Сейчас модно рассуждать о совести.
— Совесть — основа нравственности и законов человечества с азбука времен. Для меня это очевидно. Она из разряда бессмертных штук — будто рождение, предательство, конец. По-моему, болтая слово «душа», мы владеем в виду будто один «совесть». Слова попросту затерлись. Сквозь что человек не может переступить — определяет совесть. И мода тут ни при чем. И переубеждать меня не надобно.
— А на мой взор, безмятежная совесть — это знак аховый памяти. Ага и не век мы готовы свои грехи признать.
— Внутри себя мы все знаем, однако открываться всем — давай, ныне я не советую это ладить. Потому что ты будешь беспременно изранен. Больно бессчетно хамства, непонимания, бескультурья. Отворив себя безотносительно, ты выказываешь ту защитную броню, в коей будешь. Об артисте тем более не надобно знать итого.
— Будто, вы пессимистично настроены. Это у вас перед днем рождения настолько случается?
— Для меня дни рождения — это попросту цифры, я их не дожидаюсь ввек. Я и не помечаю ввек. Настолько уж выработалось. Я даже не знаю, кто мои дружки. Жрать домашние люд, а вот дружки — я не знаю, что это таковое. Может быть, они и жрать, однако попросту я их не знаю. Дружков всегдашне в младенческом саду случается бессчетно, в первом классе… А впоследствии их как-то крохотнее, однако они — качественнее. Это не кокетство. И в театре юбилея не будет никакого, потому что я попросил, дабы не ладили. Прежде в девай рождения вылезал во двор, мы с ребятами, покупали вино, горькую — чокались, будь крепок. Мама приносила аккурат торт. Посидим с братом старшим, вспомянем о маме, и он будет мне повествовать о своем отчиме — моем родителе, какого я ввек не видал.
«Мне моложавость мешает»
— Всякий признает, что вы фантастически важнецки выглядите. Вы знаете рецепт Макропулоса?Бабы бы отдали за него все что угодно.
— Тьфу-тьфу, по дереву постучу… Дудки у меня секрета молодости!Я для этого ничего не лажу. Генетически я настолько обделан. Я же безвременно взялся жительствовать. Безвременно дербалызнул начальный стакан водки. Больно безвременно выкурил сигарету. Я бессчетно влюблялся, меня предавали, я тоже не больно порядочно порой поступал… Вот будто артисту мне моложавость даже мешает. Потому что я уже немолод, однако и не ветх. А что мне играть-то?Молодого я уже не могу, а ветхого — давай, жрать и поветше артисты, они и сразятся. Выглядеть важнецки надобно в жизни, для боготворимой барышни. А в моей специальности надобно выглядеть на свои годы. Однако у меня уже солидный года, больно солидный — я-то разумею. Когда я опамятовался в арена, я кумекал — господи, какие достопримечательные артисты. Однако пожилые. А ныне я ветше их, вы разумеете?Ужасно все бойко…
— Однако блеск-то в буркалах не скроешь, Александр Викторович!Изреките, а будто вы бегаете за бабами?У вас жрать джентльменский комплект — конфеты, цветы?
— Давай, я нормальный человек, мне бабы настолько же нравятся, будто и век нравились. Алкая больно бессчетно сложностей возникает, когда жрать взаправдашнее ощущение. Им невозможно возглавлять, оно тебя прет и рассудок отключается. Иначе и быть не может, если ты живой человек. Цветы, безусловно, я жалую. Однако не конфеты. Конфеты это докторам, продавщицам, в ЖЭК. А вообще, барышня сама вручает тебе знак. Не беспременно словами — это какие-то волны, какие найти утилитарны невозможно, однако ты их разумеешь. И ты вдруг что-то интуитивно ладишь — и оказывается, это ей нравится. И это уже победа. Однако дошлый бабий расчет меня отрезвляет. Для меня это трагедия, а кое-каких устраивает и настолько. Секс — и все.
— У вас и у Валерия Золотухина образцово одинакая ситуация в индивидуальной жизни. Амурные треугольники владели пункт быть. Однако вас за это никто не порицает. Будто вам вытанцовывается из сложностей достойно вылезать?
— Я норовлю на это не обращать внимания — это один. Во-вторых, когда вы наименовали меня и Золотухина, я вам могу наименовать еще сотню иных образцов. И туда входят таковские фамилии, будто Тургенев, Пастернак, Бунин и больно многие иные великие люд — беллетристы, версификаторы. Давай, настолько бытие обделана… Я знаю, что наношу боль кому-то. Однако все равновелико я норовлю остаться людом. Добросердечным, отзывчивым и внимательным к тем, кого продолжаю боготворить. И, может быть, я маюсь сам вяще от того, что со мной приключилось или выходило, чем те, кому я забросил боль. Я норовлю сделать все дабы, дабы никому не было больно.
ПРИГЛАШАЕМ