Георгий Тараторкин, всенародный артист России, в свои 68 лет постановил взяться бытие с нуля. Сценическую, безусловно. Он ныне выступает в театре Погребничко, где сплошь молодежь, ага еще и влюбленного в юную барышню Вершинина из «Трех сестер». Алкая и в театре Моссовета у него новоиспеченная роль, ага еще и президентство на «Золотой Маске». И будто он все успевает?Ага еще и в этой суетне кумекать о жизни и смерти, о театре, о сути актерства, о душе… В всеобщем, мы поговорили, и ныне вот, передаем, что слышали от Тараторкина, вам, читателям «Комсомолки».
— Вы подобный великий, всенародный, Раскольников всея Руси, со славой…
— «Великий» вычеркиваем!- мягко оскаляется Георгий Георгиевич, достойная скромность какого в сценическом мире знаменита.
-…как вы очутились в крохотном театре?Алкая, разумею, арена «Около» — это бермудский треугольник какой-то. Сюда кто попадает, тот пропадает навек. Засасывает.
— Это ага. И если его капля кто знает, настолько это беда тех, кто не знает. Потому что встреча с этим театром — это встреча с индивидуальным. А дороже индивидуальности ничего дудки. Для меня по крайней мере. Я тут выступаю в «Трех сестрах» и попутно уточняю взаимоотношения со своим собственными миром, потому что консервной банкой я становиться не преднамерен. Рискуя показаться занудой, я все же выговорю, что это выматывающая душевная труд. Однако арена — это и не пункт созерцания, он для сопереживания, сострадания, для встречи с самим собой. И эта встреча может быть несколько дискомфортной. Не настолько ли?Мы ведь — куда деваться — жительствуем в суетной смене контекстов, а бытие свою единую хотелось бы проживать в параметрах времени, а не суетни. И вот дабы опомниться и себя не растерять, мы и приходим сюда, в арена. А уж кто будто не Чехов нам поддержит?Восстановить дней связующую нить.
— В здешних «Сестрах» связь времен вообще наглядна — их не три, а шесть. Три молодых и три поветше — будто свершившиеся судьбины. А какой он, ваш Вершинин?
— Он провокатор, и он непрерывно что-то выказывает для себя. И тут наши с ним самочувствия сходятся. Он бытие в принципе терпит, что-то в ней не приемлет, однако вкупе с новоиспеченной любовью к нему приходит вера в то, что предбудущее великолепно. У нас с ним бессчетно точек солидаризирования — похотливость, эмоции, взоры на мир, на себя. Алкая эти всеобщие точки с персонажем, быть может, тоже игра. Игра воображения. Вот это мне и занимательно. А попросту выступать роль Вершинина, Раскольникова или там Гамлета, мне неинтересно. Занимательнее найти их в себе. Алкая я не совершал того, что сделал Раскольников и не доходил до предела будто Ставрогин. И хаос не манит меня настолько мощно, будто манил Карамазова. Однако все это, господи виноват, во мне наличествует. В неодинаковой степени доминанты.
— Ура!Наконец я осмыслила тайну актерства!
— Давай надобно же!А я до сих пор не осмыслил, — гогочет. — Давай расскажите же!
— Ворох возможностей миновать по краю, не подвергаясь риску в реальности — это же какой кайф!
— Давай… ага, это заманчиво, упасть в запропасть вкупе с Раскольниковым и осмыслить, будто и это в тебе будет жительствовать, и это и будто ты из этого будешь выбираться. Это грандиозно. Давя моя нескончаемо тоскует по гармонии и с подобный же насильно меня манит хаос, будто, болтал Иван Карамазов. Один-одинехонек мой ведомый мне как-то в антракте взговорил: я не все разумею, однако больно волнуюсь. Вот и я настолько же — в театре Погребничко.
— Когда ваш Вершинин обнимает юную Мотаю, прощаясь с ней навек, о чем вы в этот момент кумекаете?Болтают, что важнецкий артист может во времена сцены бешеной страсти кумекать о пирожке с капустой.
— Про пирожок не кумекал. Мне же, будто люду Тараторкину, тоже знаменита и кручина прощания и боль разлуки. Может, не было столь осужденной ситуации, однако все же. Настолько что ведомые мне ощущения я довожу до степени обстоятельств. А что из этого получается — у вас надобно спрашивать.
— Давай один настолько, то я выговорю. Ваш Вершинин в первом акте напрямик, извините, бабник какой-то. Он настолько на Мотаю взирает, за подол ее хватает. Искуситель.
— Давай, можно фантазировать, безусловно. Ему, мне — вы меня запутали — это не далеко, разумеется, это же из области великолепного, а его в облегающем мире не настолько бессчетно. К тому Вершинину боязно позволить себе то, что хотелось бы, потому что он человек длинна.
— Герой ваш грезит о безоблачном предбудущем, а вы сами-то веруете?
— Я верую, что будет иначе. Однако эта вера с болью, потому что сейчас уж как-то излишне нескладно. Арена российский сейчас будто на семи вихрях — продувает со всех сторонок, дебоши то и девало задувает. Однако надобно как-то находить в себе силы для сопротивления этому.
— А вас на улице выведают?
— Будто взговорить. Как-то на съемках, на Брайтоне схожу из машины и слышу: «Ой, Фирочка, это же Раскольников!- Ага что ты, Сарочка, Раскольников давненько загнулся!». А в Риге как-то стезю осведомился. Дама мне болтает: выступайте влево… впоследствии всмотрелась, задумалась: давай будто похож на Тараторкина… Отдаленнее опять мне: впоследствии вправо и напрямик… ага дудки, тот был важнее. А самое забавное было, когда, мы в ленинградском Тюзе выступали раков в оперетте — «Всего раки-забияки не дрожат бою-драки»… втроем. Два васильковых, а я уже алый, сваренный. Отплясываю, заливаюсь, рукоплескания. И вдруг из чей-то дави вырвалось: Господи мой!Раскольников раком!Что я ощущал!По всему городу на афишах «Злодеяние и наказание», а я тут… раком. Круто?
— А еще у вас была роль Сирано де Бержерака. Драчлив, тщеславен, ага еще и шнобель подобный — в сравнении с вашим Чарским из «Крохотных трагедий» страшнючий, жуть!
— Больно я боготворю эту роль!Я больно волновался на просмотре, когда постановка вносили на ТВ, и пригласил свою бабу для поддержки. Она, завидев, меня носатого крупным планом, вскликнула на всю студию: «Господи мой!Однако это же абсолютно иное девало, бесценный!» Он был подобный тяни перпендикулярный, а ей больно показался. Баба. Оказывается, гармония это не век красивость. Это все что угодно.
— Вы президент «Золотой маски» — когда успеваете все отсматривать?
— По секрету выговорю, мы уже взираем спектакли к вытекающему фестивалю. И настолько тяни год. Нон-стоп. И я признателен всем театрам за сюрприз, за надежду открытия и отрада.
— А сами вы, болтают, в «Анне Карениной» репетируете?
— Не абсолютно. В важнецкой пьесе Сигарева «Каренин». Пробую разобраться в Каренине и попытаюсь его не выступать, а как-то иначе с ним уживаться. Побыть с ним в каких-то индивидуальных взаимоотношениях.
— Ужасное сейчас осведомлюсь. Вы опасаетесь смерти?
— Я кумекаю о ней. Будто всякий нормальный человек. Большущ соблазн задавать этот проблема иному. А вам вот не боязно жительствовать?