— Гергиев не подавил слез, — сознался Родион Щедрин после миновавшей с триумфом премьеры. — И я тоже.
Залпом вспомянулось — у знаменитого дирижера взаправду заблестели бельма в финале спектакля, когда хор Мариинского театра отпевает Левшу настолько, что давя заходится в хандре. Я сидел недалеко от дирижерского пульта Валерия Гергиева: в тот момент покумекал — верно, показалось. Он век настолько бешено работает… Очутилось, истина.
Опера по боготворимой лесковской повести создана Щедриным по заказу Мариинки к открытию новоиспеченной сцены. И посвящена отметившему свое 60-летие Валерию Гергиеву. Они дружат: и человечески, и созидательны. Щедрин — главнейший нынешний автор Мариинки. Он ни для кого настолько бессчетно и ярко не катал. Вначале опера «Бездушные души», впоследствии «Завороженный странник». Сейчас — «Левша». Полотно взаправдашней русской жизни во всей своей сложной простоте, двойственности и душевной расхристанности.
Дудки сейчас более русского композитора, чем Родион Щедрин. Не невзначай в оркестре на премьере каких всего русских инструментов не было: и гусли, и жалейка, и древние цимбалы, какие особенно привезли из московского музея, и дудки… И даже взаправдашние винные кубки командируй в ход(проложишь по краешку — и подобный щемящий звук получается!) — все, дабы передать музыкальные переливы русской жизни. В «Левше» композитор еще и демиург либретто: бережно держа колдовской лесковский язык, он сообщает небольшой, в сути, повести эпическую широту. И музыка оперы воплощает собственно эпос — мощь и размах, звуковые волны ярости и нежности, гвоздящие о заснеженные берега отчизны.
Гигантские ноги императора на сцене будто символ вертикали власти в России.
Фото: Николай ЕФИМОВИЧ.
«Левша» — третье обращение Щедрина к Лескову. Самое, может быть, выстраданное. И потому, что выговор тут выступает о туляках(из тульских земель ведет историю разветвленный род Щедриных), и потому, что повесть эта уже 130 лет остается нескончаемо жизненной. В России меняется антураж — однако не запойные умельцы, громилы-генералы, трусливые царедворцы, вороватые менты и даже доктора, что без денег и «тугамента» преспокойно оставляют помирать… Ругать «эту страну» воздушнее воздушного, однако сердцевина великого таланта — не язвительность, жмущая на болевые точки, а нескончаемая амуры и понимание, глубинное проникновение в самую суть национального норова. В этом Лесков безотносительно созвучен Щедрину, их всеобщая столбовая тема — «русскость» во всех ее проявлениях.
Русские напевы вередят давлю, и Левша — великолепный Андрей Попов — в какие-то мгновения будто святым юродом из «Годунова»: загубленная бытие самородка вырастает в житие страдальца. А вкруг него выступает придворная свистопляска, Платов грозно ездит на «досадной укушетке», британская принцесса, будто бандерша, предлагает девочек на выбор, пестрый балаганный мир взвихривается адовой морской бурей… Единая по-настоящему ясная подмостки — безусловно же, Тула.
Тут все аккуратно по Лескову: в мастерской Левши «внутри дома огонек блещет, ага слышно, что филигранные молоточки по зазвонистым наковальням вытюкивают», а вкруг — бездна любопытничающих и сочувствующих. Своих, тульских. В создании хоров Щедрину ныне дудки равновеликих: частушечные и лирические напевы сливаются в изумительно благозвучное и задористое многоголосье, кружит по сцене расфуфыренная по-крестьянски ватага(волшебное многообразие костюмов Ирины Чередниковой)и даже русские сугробы видятся парадной скатертью… Эти же сугробы в финале станут саваном.
Режиссеру Алексею Степанюку и художнику Александру Орлову вкупе с Щедриным и Гергиевым в «Левше» было где раскататься: неохватная подмостки новоиспеченной Мариинки вмещает и отеческие просторы, и аглицкие мыльно-пильные заводы, и бешено безумствующее Твердиземное море. Однако самым импозантным сценическим сооружением оказывается мелкоскоп: собственно он позволяет завидеть основное чудо, стальную пляшущую блоху. Миниатюрная Кристина Алиева — в зарубежном дошлом цилиндре, а после перековки — в трогательном пуховом плате и рукавичках — покоряет обаянием и запредельным вокалом. Она вкупе с хором и отпевает Левшу в финале грандиозного действа, прощаясь с «душой человечкиной». Щедрин и Гергиев доказали — большенный манера жив.
После премьеры ватага гостей, вздыхателей, журналистов(многие приехали в Питер особенно)рванула за кулисы и там, обступив композитора, поочередно давила его в объятиях и рвала на части, выражая восхищение и пробуя взять интервью… Любая поп-звезда загнулась бы от зависти, а железный Родион Константинович, выждав этот девятый вал, отправился вкупе со своими немецкими гостями в должностные апартаменты. Там Гергиев поднял кубок с шампанским в честь Щедрина: «Дай господь еще бессчетно один: дабы вы катали историю, а мы ее озвучивали!- И тут же весело добавил, что больно болел, все ли выйдет: — Однако я залпом осмыслил, что все будет важнецки, когда взялись невесты(подмостки в Лондоне, когда Левшу вовсю искушают здешние барышни. — Ред.)!»
— Все звучало чародейно, — сознался Щедрин. — Вы сделали таковое крещендо с этими свирелями и флейтами, что звучало так… — Родион Константинович показал голосом, будто собственно, и добавил заливаясь: — Больно сексуально!»
Щедрин в девай премьеры, несмотря на триумф, все же был «не в своей тарелке». Для абсолютного счастья ему не хватало возле Майи Плисецкой. Настолько уж случилось, что собственно в девай премьеры она повредила ногу. Напрямик на сцене. Майя Михайловна пошла в буфет за водой для Щедрина — дабы сам он не отрывался от остатней репетиции. А дом театра новоиспеченное, бессчетно там еще заковыристых мест. Однако великая в искусстве баба — она и в жизни великая. Дабы не оборвать драгоценной репетиции, еще несколько часов терпела боль и оскалялась. В итоге было уже невозможно ввечеру ехать на постановка. «Вот таковая адова жизнь», — невесело пошутила Плисецкая: неизменно возле все два с половиной года, доколе Щедрин катал оперу, быть на всех читках и репетициях. И на тебе…
Ввечеру после премьеры уже в отеле Майя Михайловна попросила благоверного рассказать все-все, до мелочей. И Родион Константинович, поедая присланные признательными вздыхателями вкуснейшие питерские эклеры(тяни девай было не до еды), во всех красках повествовал о своем боготворимом Левше и его потрясающей блохе.
ПРЯМАЯ РЕЧЬ
Мария МАКСАКОВА:
— Я обрадовалась, когда выведала, что в Мариинке будут становить оперу по повести «Левша». Алкая сперва мне было маловразумительно, будто в опере передать ироничный язык Лескова. Однако Родиону Константиновичу это удалось. Мой персонаж не вымышленный, а реальный. По сути, Шарлотта была правительницей Англии при своем идиоте родителе — короле Георге III. Однако поскольку опера Щедрина — это парафраз повести Лескова, адаптированной к нашей реальности, я тоже постановила добавить моей Шарлотте черты нынешних политиков. Чем-то она похожа на английскую королеву Елизавету II и на экс-премьера-министра Маргарет Тэтчер.
Записала Анастасия ПЛЕШАКОВА.
ИЗ ПЕРВЫХ РУК
Родион Щедрин продлил на полшага отдаленнее то, что алкал взговорить Лесков.
Фото: Мила СТРИЖ
Родион ЩЕДРИН:
— Недюжинно нелицемерный и дружелюбный заинтересованность Гергиева к моей музыке дал мне в творчестве второе дыхание.
— В «Левше» показывают барышни, какие отплясывают канкан. Вздыхатели классической оперы могут не осмыслить?
— Беспорочно сознаться, я ничего не придумал. Однако, может быть, я растянул на полшага отдаленнее то, что алкал взговорить Лесков. У меня была одна проблема: в лесковской повести дудки ни одного бабского персонажа. Что для оперы, увы, абсолютно неприемлемо. Оттого я завел Шарлотту, исторический персонаж, дочку короля Георга III. У Лескова попросту написано: британцы болтают. Мне важнее было передать все это в бабских «голосовых связках».
— Левша для Вас, по большущему счету, кто?
— Это не попросту косоглазый безграмотный мастеровой из Тулы с золотыми десницами. В нем поладили все величественнейшие черты русского норова: самобытная одаренность, смекалка, самоирония, безразличие к человечьей жизни, пагубная страсть к алкоголю… А вообще история Лескова — это бессмертная история: без документа «принимать не велено». Настолько и в жизни. Вот волею печальной судьбины мы поехали в «Скорую помощь», когда сейчас случилось с Майей Михайловной(при том что ее, безусловно, выведали, что я готов был оплатить все)… Однако очутилось, что бюрократия припустила. Слова Лескова — нации в назидание. У него будто взговорено: шкура-то овечья, а душа-то человечья. Надобно к люду глядеть с пониманием. Потому Лесков вне времени.
Валерий Гергиев почитает, что можно всего грезить о таковом гостинце.
Фото: Тимур ХАНОВ(«КП» — Санкт-Петербург»).
Валерий ГЕРГИЕВ:
— Любой дирижер нашего времени может всего грезить о таковом гостинце. Все это странствие в лесковскую идею — одно из самых больших переживаний в моей жизни. Кумекаю, что для Родиона — тоже. Это вдалеке не итоговая, однако вершинная созидательная акция.